ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 101-120

ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 101-120

Бомбы сыпались густо, и многие корабли имели чувствительные повреждения от прямых попаданий. Были жертвы. Наш катер вместе с другими кораблями начали обстреливать с воздуха. Три самолета задымили и нырнули в воду. Я вижу, прямо впереди на небольшой высоте летит самолет и поливает нас из пушек и пулеметов огнем. Пулеметчик упал, пораженный врагом. Я встал на его место и начал стрельбу. Тот, у кого нервы крепче, тот и побеждает. Представьте себе: на вас летит смерть, но эта смерть видит, что и по ней ведут огонь и, видимо, у этой смерти нервишки были слабые, и она свернула. Накренив самолет влево, летчик подставил под пулемет всю площадь своего брюха, и в это время я нажал спуск, и крупнокалиберный пулемет затрещал со всей силой. Поражаемая площадь самолета большая, и самолет, не выравнивая крена, рухнул в воду. Вот что значит нервы.
Катера имели много пробоин от осколков. Вода вокруг кипела. Чтобы представить себе это, нужно взять в руку горсть мелких, с горошину, камушков и бросить на пять-семь метров в воду от себя. «Камушки» эти летели непрерывно, без секундных промежутков между горстями и на протяжении всего времени перехода с левого берега на правый и обратно.

Из личного архива А.Ф. Анисимова
Из личного архива А.Ф. Анисимова

Немец совершал от полутора до двух тысяч вылетов в день. Весь город был объят пламенем, превратившись в колоссальный пылающий костер. Горело все, что могло гореть, даже асфальт. Не хватало автотранспорта, да и тот, что имелся, был крайне ограничен в движении по разрушенным улицам. К набережной раненых сквозь огонь и под градом бомб доставляли конными подводами и просто на руках.
К шести часам утра для эвакуации скопилось около полутора тысяч тяжелораненых и более пяти тысяч женщин с детьми. Из такого огромного количества раненых более половины погибли и сгорели в огне из-за абсолютной невозможности их выноса, остальные получили вторичные ранения и сильные ожоги. Много погибло женщин с детьми.

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

Гибель причалов и сплошной пожар на берегу на некоторое время задержали дальнейшую переправу на левый берег реки, но уже ночью небольшие баркасы, пароходы и катера Военной флотилии вновь подходили к берегу и продолжали переправу. Многие баркасы, пароходы и катера флотилии, отойдя от берега до середины Волги, подвергались варварской бомбардировке с воздуха и гибли вместе с эвакуированными.
Санитарный пароход «Бородино» с тысячью семьюстами ранеными, женщинами и детьми был расстрелян прямой наводкой в районе села Рынок и затонул. Спаслось вплавь несколько десятков человек. Такая же участь постигла и пароход «Иосиф Сталин», причем из тысячи девятисот человек никого не осталось в живых.
У меня на кораблях осталось по 65-70% личного состава, остальные погибли.
На одном из рейсов при подходе уже к берегу у штурвала меня сменил Куликов. Я отошел от него всего на два метра, когда грохнул очередной взрыв рядом с нашим катером. Оглянулся, смотрю, нет Куликова! Только что стоял на месте, а теперь сплошь и рядом одни куски мяса по палубе разнесены. Осколки прошли рядом от меня, и ни один не задел, а друга моего и верного товарища снесло и разорвало прямо на глазах! Я думал, что сойду с ума на той переправе, но повезло, в отличие от многих.
Но за рекой и за набережной, где-то в глубине города штурмовали уже высоту Н-102,0, называемую также Мамаевым Курганом. А немного севернее в ходе того боя совершил свой героический подвиг матрос Михаил Александрович Паникаха. Поднятая им на вражеский танк бутылка с горючей смесью воспламенилась от попавшей пули. Весь охваченный пламенем, он бросился на головную машину, разбил о ее броню вторую бутылку и сам лег на броню танка.
На другой стороне города защищал с небольшим отрядом от врагов доверенную ему точку сержант Павлов, продержавшись в доме более сотни дней и ночей. О героях тех и подвигах должна жить память!

***

После вахты Алексей стоит на юте тральщика, рядом с чугунным кнехтом. Смотрит за борт, на уходящую волну, на траление мин нашими КТЩ. Гражданским тут быть запрещено, но ситуация непростая. Судьба мобилизовала. Правнук, как и полагается, в форме. Я допустил. Пусть смотрит.
Работа легких и мелкосидящих катеров-тральщиков — это действительно интересно. Военно-морские пахари моря медленно бороздят акваторию. Одни ощупывают глубину до самого дна магнитными и акустическими тралами, другие же — тралами обычными — режут минрепы близко у поверхности. Идем уступом, с отдалением, как и положено. На соседнем КТЩ подцепили и извлекли на поверхность еще одну мину. Дали сигнал нам. Я ответил, чтобы отошли в безопасную зону и оттуда расстреляли рогатую. На море штиль, но так бывает далеко не всегда. Тогда расстрелять мину очень трудно: в нее сложно попасть. Да и расстояние должно быть не меньше сотни метров. Работаем зениткой или пушкой. От мелкокалиберного оружия она может не взорваться и останется плавать в притопленном положении, а это очень опасно. Если расстрелять не получается — подрываем. Спускается лодка. Подплывают к мине, вешают на один из рожков заряд тротила, поджигают бикфордов шнур и отгребают. Делают сотню гребков и ложатся на дно шлюпки. Помню, однажды был случай — перепутали шнуры. Запалил его подрывник, а огонь пожрал его в несколько секунд. Шнурок водой не затушить. Резануть не успели… Всю команду в куски. Не собрать…
А тот случай в дивизионе, когда мину прямо в трале разорвало… Тащили его, а зацепившуюся мину проглядели. Несколько человек ранены, пробоина и затопленный кормовой отсек…
Наша судьба жестокая. Она сурова и беспощадна. Ошибается один, а платит экипаж.
Противник отошел вглубь. Затаился, и слава Богу! Нам спокойнее, но расслабляться нельзя.
За бортом прорезают волну параван-тралы. Они всегда там. Предназначены для охраны самих тральщиков от якорных контактных мин. Внешним металлическим корпусом обтекаемой формы напоминают торпеды. Устройство незатейливое, но большого эффекта: отводящее крыло, глубинный прибор, рулевое устройство, да резак. Коренные концы стального троса и есть тралящая часть. Укрепляются с обоих бортов в подводной части носа корабля у форштевня, а ходовой конец — к параван-охранителю. При движении корабля от действия встречного потока воды на крылья аппаратов они отходят от бортов. Создается натяжение на тралящие части с силой до нескольких тонн. При встрече с минрепом — тросом, соединяющим мину с якорем, последний вырывается из грунта, и минреп скользит по тралящей части паравана до самого резака. Минреп перерезается. Якорь мины падает на грунт, он более не нужен никому. Подсеченная мина, отведенная от борта корабля на расстояние до тридцати метров, всплывает на поверхность.
Вот и сейчас вновь и вновь заводят матросы тральное устройство. Работают в группе по шесть человек: двое на лебедке, остальные направляют, отводят с осторожностью параван подальше от борта. Тычут и оттягивают его в сторону длинными металлическими упорами и шестами.
У самого берега рогатых встретилось мало, но теперь мы шли по настоящему минному полю. Усеяно оно не только контактными, но и магнитными, магнитно-динамическими и магнитно-акустическими – самыми коварными и опасными — минами. Потому и тралим разными способами. Скорость маленькая, всего в несколько узлов, больше нельзя. Идем строем уступа с обеспечением перекрытия протраленных полос.
Я размял папироску. Не спеша, переступив комингс, подошел к Алексею.

Из личного архива А.Ф. Анисимова
Из личного архива А.Ф. Анисимова

— Кури, — угощаю я. Он повернулся, смотрит немного удивленно.
— Ты что, дед? Я же не курю совсем, — и улыбается. Надо же, и не думал. Похвально.
— Расскажи что-нибудь о будущем еще.
— Ты обижаться опять будешь. Не поймешь.
— Не буду, – обещаю, но без охотной веры в свои слова.
— Это же от тебя не зависит.
— Эмоции здесь ни при чем. Я не на тебя, на политиков и вождей обижаюсь ваших.
— Да какие это вожди? Так… О народе никто не думает. Понятие демократии подменили давным-давно. Вот, перед Америкой заискиваем. У нас теперь и президент есть. Это как на Западе. Юрист, кстати. Неплохой юрист, из военных, но политик из него – никакой. Все чтобы по закону, да по совести делать старается. Это вроде и хорошо, но совесть у каждого своя, и интересы народные уже не в счет. Есть ближайшее окружение, о них и забота. А люди, те, кого недавно называли рабочим классом, просят надежды и жизни достойной. Но президент — и вашим, и нашим. И буржуям свобода, и простому люду чтобы не очень унизительно жилось. Все можно купить и продать. Святынь в душе не осталось. Почти… И вот, дед, за что обидно — война былая, революция, эта вот наша операция нынешняя — зачем оно все, для кого? Союза больше нет, — я говорил тебе об этом уже, — и разворовано все, растаскано по норам. Земля лежит, как девка истасканная, под ногами заморских корпораций. Им имя красивое только дали – транснациональные, а землю нашу совершенно некрасиво грабят они. Тащат ресурсы. Не то, что тралы вот эти вот. Коррупция кругом. Бедность, нищета…
Да, трудно на душе, слышать такое горько и обидно. Особенно после того, как представишь лица боевых товарищей, коих нет уже. И осознание того, что напрасно многое, подбирается и то душит, то выворачивает насквозь всего и наизнанку.
— А может все-таки не зря? Вот смотри, не сразу же после войны, как ты говоришь, этот предатель Горбачев к власти дорвался. Какой там год будет, восемьдесят первый?
— Восемьдесят пятый, — уточнил Алексей.
— Ну вот, значит еще сорок лет правильной жизни впереди после войны. Так ведь?
Правнук кивает головой, соглашается. Мол, так.
— В восемьдесят пятом, после прихода его, тоже не все плохо было поначалу. Обман был, но что к чему, народ не сразу понял, и армия тоже. А потом уж поздно стало. В девяносто первом пробовали исправить положение, объявили по радио и телевидению. Танки в города ввели. Три дня надежды, и все. Конец. Горбачевские прихвостни одурелых, накачанных водкой и наркотой отморозков на площади вывели. Войска по ним стрелять не стали. Не разглядели в темноте, что не их это народ, а за кайф купленный. Отошли. А предатели в армии тоже нашлись. Кое-кто присягнул самозванцу и оборотню Ельцину — вечному оппоненту в партийных дебатах Горбачева. Это уже потом ясно стало, что на самом деле они с ним заодно. И началось, и поехало. Говорить противно.
— Ну, а у нас кому следует расскажешь, не побоишься? – спросил я.
— Тебе вот говорю. А кому еще? Зачем? Ход истории изменить разве?
— А ты попробуй, постарайся. Чтобы не мучить себя вопросом, на который ты никогда иначе не найдешь ответа.
— Каким вопросом?
— А тем, что задал мне только что: не зря ли мы фашистов били и добро народу возвращали. И про тех матросиков, что рядом с тобой на остров высаживались и кого волной уже после прибило, — зачем добровольцами пошли, тоже ответ получишь. А иначе никак. Есть шанс, так используй!
Алексей молчал, замкнулся опять. Думал. И когда я уже собирался отойти, спросил:
— С кем говорить-то?
— С командующим Балтийским флотом адмиралом Трибуц Владимиром Филипповичем, я думаю.
— Там, в будущем, не только подонки продажные будут, но и нормальные люди. Те, кто страну вернуть из бездны пытались еще, и другие. Нельзя нас всех под одну гребенку судить.
— Да, это понятно, — я успокаивающе похлопал правнука по плечу. – Не переживай, я с тобой!
И Алексей, повернувшись, посмотрел мне прямо в глаза. В них вновь стояли слезы. Спутать их с брызгами морской пены теперь стало вовсе невозможно.

***

В половине октября начались заморозки, пошла редкая шуга . Боезапас пополнить было неоткуда. Полковник помочь не смог, и я приказал бронекатерам, пока нет крепкого льда, следовать вверх, то есть туда, откуда пришли, и по возможности сообщить о своих действиях, если кого-либо найдут из командования.
Бронекатера ушли. У меня осталось три ЯКа. Боезапас на исходе. Лед на Волге становится гуще и крепче. Решил дать залп тремя катерами по Фигурной Роще, где ремонтировались немецкие танки, и перегрузив оставшиеся реактивные снаряды на ЯК-5, в конце октября отправил ЯК-8 и ЯК-7 в Саратов, так как там были мастерские. Там можно было отремонтировать катера за зиму.
Оставшись на одном катере, я дал последний залп с шестого на седьмое ноября, и сходу, сразу же после залпа, пошел Саратов.
Лед на Волге все гуще и плотнее, и я уже где-то в восьмидесяти километрах, в районе села Нижняя Дропинка потерял всякие надежды добраться до города. Кроме сплошного, толстого, покрывшего всю Волгу льда прибавилось еще и то, что пружины клапанов сломались, а запасных нет, и только мастерство и находчивость моториста Седнеева помогли добраться до города Саратова, где уже стояли, намертво вмерзшие, мои два катера. Последние 100-150 метров я пробивал лед толщиной 15-20 сантиметров в течение полу дня.
На этом закончился боевой 1942 год.

Два дня капитана второго ранга Деревянко.

*

Кабинет у меня невелик, скорее мал даже. Командиру гавани большого, в принципе и не требуется. Но есть еще рабочая комната вестового и кухонька.. Вестовой мой странный парень. Невысок ростом и слегка полноват. В общении с другими мягок и деликатен. Я выбрал этого парня из Дагестана не за личные качества, а скорее вопреки. Ни в береговой части, ни тем более на катерах, Мурата невзлюбили. Вызывал некоторые ассоциации поведением: несколько женственными ужимками и размеренно-спокойной речью. Может и было здесь что, не знаю, вряд ли…. С другими матросами парень не прижился. Переводить в соседнюю часть, — проблемы не большие, но для моего личного авторитета, как командира гавани, не сумевшего определить место обычному моряку срочной службы, совершенно ненужные. Пришлось списать на корабль Савченко, своего предыдущего матроса-вестового. После распределения на флот, он служил при мне вот уже две недели. Освободил место для неуживчивого недотёпы. Пришел Хулла, именно такая, странная фамилия была у Мурата. Вестовым оказался не Бог весть каким, но теперь, как говорят: поздно пить «баржоми». Назначил Хуллу, значит Хулла. Имею право, да и парень целее будет. Ни в море, ни в солярку макать не станут. Вестовой начальника части, лицо неприкосновенное.
…Я позвонил. Сначала, шаркающие в шлепанцах шаги моего Форест Гампа, затем нежный голос с той стороны поинтересовался:
— Кто там?
— Деревянко, — ответил я. Шутить не хотелось, да и вообще было ни к месту. Стерпится, слюбится.
Хулла звякнул ключом и массивным стальным запором почти сразу. Он ожидал только меня. Спрашивал, потому, что это положено.
— Здравствуйте, товарищ кавторанга, — отрапортовал бедолага, хотя, сказать правильнее было бы, — поздоровался. Все не по уставу, ни по-флотски. Я опять, пожалел о Савченко.
Я посмотрел на него печально, затем демонстративно, уставился на тапочки. Такие продаются в лавочке, в этом городе. На кроны. Красивое слово и значительное.
— Виноват, не успел, — Хулла несколько стушевался.
— Здравия желаю, — как бы запоздало прореагировал я на «здравствуйте».
Он отстранился, впуская меня внутрь коридора.
— Звонил мне кто? – на ходу бросил я.
— Никак нет, все тихо было.
— Понятно. До двенадцати можешь быть свободен. – Мне хотелось побыть одному.
— А увольнительную не выпишите, ли? – с надеждой просил Хулла, вновь скрежеща затворами.
— Зачем тебе увольнительная? Патрулей в городе нет теперь, другие времена настали.
— Так, на КПП не выпустят.
— А ты через забор, как все, не пробовал?
— Но это не правильно будет, не по честному, — Хулла, в наше темное время оставался редким идеалистом, и это, то единственное, что меня в нем подкупало. Неплохое качество для вестового.
— К друзьям пойдешь?
— У меня нет друзей, — ответил Мурат.
— Вообще, нет?
— Вообще. Я в кино сходил бы.
— А что сейчас крутят в этом городе?
— В «Раху», новый фильм показывают, американский, про роботов и клонов.
— И тебе это надо?
Хулла, опять смутился. А впрочем, мальчишке этому, восемнадцать только, почему бы фильм про роботов не посмотреть? Это раньше в шестнадцать на фронт сбегали, и фильмы редкие, пусть и правильнее в сто раз, чем нынешние, были не важны перед общей бедой.
Я подписал бумажку.
— Ты тапочки эти, давно приобрел?
— Недели три назад. В «Каубамая» купил.
— Сколько крон стоили?
— Четыре с половиной. – В голосе Мурата слышалась грусть. Именно такое, не прямое по солдафонскому, а скрытое повторное внимание к неуставной форме, его затронули сильнее. Но я спросил не затем, чтобы досадить подчиненному.
— Там, у «Раху», домик есть двухэтажный. Сразу за кинотеатром стоит, в нем обувной магазин. Знаешь?
— Знаю.
— Вот тебе десять крон, на всякий случай, купи мне такие же тапочки. – Я протянул вестовому красную, и непривычную еще купюру эстонского государства, с изображением какого-то местного деятеля, лысого, но с пышными усами и бородкой, в немецком стиле конца прошлого века.
— Хорошо, — обрадовался Хулла. Ему по настоящему хотелось быть мне полезным. Он понимал все, и был благодарен, за то, что я, вытянул его из общей казармы.
Через полминуты он постучал в дверь.
Товарищ командир, за мной закроете?
Я оторвался от бумаг, и пошел проводить Мурата.
— А что же ты не в гражданском идешь? Не боишься?
— У меня другой нет одежды, только форменная. И потом, утро сейчас. Не тронут.
— Смотри, осторожнее будь. Опасно теперь стало.
Но Хулла, лишь улыбнулся в ответ. Я посмотрел в окно, как он скоро бежит от здания к КПП, держа в руке подписанное увольнение.
Больше мы с ним никогда не разговаривали. Ровно в двенадцать, в срок, когда Мурат должен был появиться с новыми впечатлениями о клонах и роботах, а также с тапочками-шлепками, мне позвонили, и сухой голос с сильным акцентом сообщил:
— Звонят из Пыхьяского отделения полиции. Это рядом от вас, через дорогу. Улицу Эрика знаете?
Улица та действительно, была рядом. Подняться на пригорок, берущий начало в нескольких метрах от нашего КПП, пройти вверх по лесенке, потом еще метров десять к автобусной остановке. Затем, перейти дорогу, и вот поворот на улицу Эрика, вернее сказать, на улицу Адмирала Нахимова.
— Улицу Адмирала Нахимова? – уточнил я, куражась еще, но уже предчувствуя беду. Стало мне от голоса этого казенного с акцентом, непоправимо, нехорошо.
— Да, мы говорим об одной улице, — с издевкой, но дипломатичным тоном, ответил полицай. – Хулла Мурат, говорит вам что-нибудь это имя?
— Говорит. – Не стал затягивать разговор дальше я. В голове проносились нехорошие мысли.
— Зарезан, — полицейский на том конце провода не смог выдержать скорбного, как должно полагаться при таких известиях тона. – Можете послать людей для опознания? Это дом номер шестнадцать, на нашей улице…
Ну, вот и все. Прости… Как же так?..:
— Как и при каких обстоятельствах?
— Выясняем. Пока нет показаний и свидетелей.
— И вряд ли будут, ни так ли? – не сдержался я.
— Воздержитесь от…! – прозвучало на другом конце.
— Скоро будем. – Согласился я. На войне, как на войне. Офицер должен держать себя в руках. Всегда.
Короткие гудки в трубке. Где-то рядом, метров за триста от части, в кабинетах старого и идущего трещинами здания с отколовшейся во многих местах штукатуркой, так и не представившийся, не назвавший ни имени своего, ни должности чиновник, положил трубку на рычаг.
Я взял с собой трех моряков с автоматами, и мичмана. Стрелять никто не собирался, но готовым нужно быть ко всему, тем более, сейчас. Шли пешком. На автомашине дольше. В доме с крошившейся штукатуркой, с запахом от бомжей в коридорах, нас встретил дежурный. Здесь были еще трое полицейских. Все насторожились, завидев российских моряков с автоматами, но паниковать не стали.
— Чем обязаны? – дежурный говорил на чистом русском. На бирке бронзовой, а может быть медной, у нагрудного кармана я прочитал:
«Pavel Derevjanko. Kordnik» .
Русский, да к тому же однофамилец. Фамилия редкая, и раньше за всю историю жизни я других Деревянко не встречал, тем более вот так, среди не то условных друзей, не то безусловных противников. При иных обстоятельствах, я наверняка нашел бы место удивлению.
— Нас ждут. Мы по поводу нашего товарища.
— А? По поводу матросика погибшего? – участливо, и думается мне, вполне по-настоящему, уточнил дежурный. Все-таки, он был тоже русским, и быть может, не плохим человеком.
— Так точно. Моя фамилия Деревянко Николай Александрович, — козырнул я.
— Сейчас подождите. – Он никак не прореагировал на роковое совпадение фамилии. Или смешное. Мой тезка крутанул диск на телефоне, а перед этим снял трубку. Номер короткий, три или четыре цифры. Внутренний. Потом, сказал что-то на государственном языке. И после, уже нам, — инспектор скоро подойдет.
Он появился через минут пять. Лет двадцати пяти, не больше, молодой парень. Если годен был, и не «закосил», то успел прослужить в советской армии, отметил я.
— Добрый день, — начал он.
— Да уж… — ответил я.
— Ох, извините! Я не хотел. – Казалось, он действительно, без всякого умысла выбрал неподходящие для приветствия слова. – Нам по телефону сообщили об убийстве. Вызов не оказался ложным. Погиб ваш моряк. При нем из документов, воинский билет, и увольнительная за вашим именем. Обнаружили его с колотой ножевой раной в районе живота. Вот рапорт, — и протянул мне лист на эстонском языке. Я взял его и подержал для приличия.
— Можем ли забрать его?
— Конечно, но не сейчас. Вначале, его осмотрят эксперт и патологоанатом.
— У нас в Таллине, еще госпиталь свой остался и эксперты военные есть.
— Сожалею. Вы вправе провести параллельную экспертизу, — двусмысленно сообщил полицейский, — только после нашей. Сейчас требуется опознание погибшего. Можете проехать с нами до морга?
Я кивнул. Можем.
— Вот и отлично… Отправимся сейчас. Знаю, у вас с бензином теперь беда полная, приглашаю в полицейскую машину.
Коп был прав, но унижаться еще больше я не хотел.
— Нет, спасибо. Мы поедем следом за вами.
— Как хотите, — пожал он плечами.
— Селивестров, Магорян, — следуйте в часть, обратно вернется только Магорян. Селивестров, сдадите там оружие, как и положено. Магорян с водителем на «уазике» ко мне. Сообщите, что это мое распоряжение. Жду.
Моряки тут же удалились. И через десять минут, к отделению подкатил наш «уазик». Пока его ждали, безымянный полицейский выдал личные вещи, найденные при теле Хуллы. Кроме документов, при нем нашли новые тапочки, и пять эстонских крон с мелочью. С купюры на меня глядел другой умный национальный мужик, на сей раз при волосах, но без усов и бороды. Тапочки эти, я выкинул по дороге в гавань, когда возвращались из морга.

**

Стояли последние осенние дни в угрюмой теперь, и похолодевшей Эстонии. Мы уходили от этих берегов. Уходили в спешке, и как-то стыдливо. Впереди нас ожидали палаточные городки, околевшие от зимних морозов дома с высаженными дверьми и разбитыми окнами, грязные подъезды выпачканные в экскрементах, Забытые Богом и министром обороны населенные пункты на Родине, которую стало вдруг модно писать с маленькой буквы.
Нашей части повезло как бы, больше других, пункт назначения, Калининград. Кто-то еще отправлялся в Мурманск, но то были подводники из Палдиски, остальные же просто ехали в неизвестность, в никуда.
Лиепаяских отправляли раньше. И что? Добрались до Кронштадта. Оттуда, неделю назад позвонил товарищ. В голосе одна обида на власть и судьбу. С семьями спят в автомашинах, возле причальной стенки на семи сквозняках. Условия, даже не походные. Мы на войне?

Офицеры не стесняясь, жрали водку, Писали на стенах домов обещания вернуться, а после, опять пили и паковали вещи. Корабли уходили, оставив у берегов нашей, теперь уже осиротевшей до прихода новой власти, Минной гавани, несколько затопленных в разные годы, да так и не поднятых на поверхность катеров. Мы, униженные и оскорбленные, преданные властью, оплеванные своим народом, который все еще надеялся, на мятеж, стыдливо ждали своих эшелонов.
А может, следовало все-таки, послать этих уродов из Москвы подальше? Упереться рогом и не уходить с баз… Провианта хватит на десятилетия вперёд, патронов тоже. Один приказ, и осадное положение. Но не решились. Кто-то побоялся, кому-то загадили мозги болтавнёй о сладкой жизни. И итог, был бы очевиден: натравят танки. Свои же. И приказ «В плен не брать!», а у нас свой приказ «Ни шагу назад!». Его никто с сорок второго не отменял… Но получилось по-другому. Всё ни так.
Мы, начали исход на север, на восток и юг, а пути на запад нет. Там, откуда мы уходили, с Вышгорода, и из Кадриорга смотрели вслед недобрые глаза, кривились улыбки.
На перроне ангажированная команда музыкантов и всякий местный сброд. Плакаты на эстонском: «Венеласед-вялья! Кыйк вялья!», ниже пояснительный перевод на русском, чтобы понятно было и нам, а не только местной прессе: «Русские уходите! Все уходите!». Музыка. Праздничные немецкие пивные марши, и эстонское кантри вперемешку. У эстонцев есть своя кантри-музыка! Раньше не было. Во всяком случае, я не знал о ней…
Толчок. Проверяют тормоза. Грохот вагонов прошелся волной по составу. Мы трогаемся. Оркестра нашего нет, и нет никакой «Прощание славянки», как полагается на прόводах в дальний путь. «Славянки» мы не заслужили. И Унылое черное солнце, прячется за свинцовые тучи. Моросит гадкий снег, слякотный и мелкий, тут же тает, а перрон за окном, скользок и мокр. «Провожающих» это ни смущает. Взвизгнуло и рассыпалось стекло высаженное камнем. Булыжник просвистел внутрь вагона, запуская вслед мокрый ветер. Толпа на той стороне одобрительно заулюлюкала. Приволокли чучело, ужасное, но в российской капитанской форме, с погонами как у меня, и оттого казалось, что делали его лично про мою душу, хотя в эшелоне из старших офицеров я не один. Чучелом трясли, потом повалили на землю и стали на него прыгать. Появился кто-то с веником, пытался привязать его к последнему вагону, что бы, «подметать» за нами путь. Но затею с веником оставили, не разрешил полицейский, вмешавшийся зачем-то на прощание в это представление. Спасибо и на этом. Влез он нелепо, и глупо. Пускай бы и привязали. Нам уже все равно. И дипломатического скандала не случилось бы.
Прыгать на чучеле и жрать водку все-таки патрульные дозволяли. Хорошо, что «фанаты» не принесли и не истоптали наш флаг…
Наверное, не было, или просто не догадались.
Мы уходили последними. После нас уже никого. В Нарве нас никто не тормозил, и так без остановок состав въехал в Россию, такую же унылую и горькую.
Из соседнего купе, пробивалась музыка. Кассетник хрипел посаженными динамиками. Слов почти не разобрать. Постоял еще немного в коридоре. Размял последнюю сигарету. Глубоко вдохнул аромат. И зажал её в кулак. Сухой табак посыпался сквозь пальцы вниз, на коврик. Я тихо закрыл за собой дверь из тамбура в коридор, а дверь в гальюн закрывать на защелку не стал. Потом замучаются открывать. В руке винный бокал полный водки. Закрыв глаза, я выпил его весь, одним глотком. Потом, передернул затвор. Вот и все что было…

***

С самого первого дня рождения отряда и до конца, до прихода уже зимой в город Саратов, пришлось самим решать неизвестные этого сложного уравнения, которое перед уходом из города Горького задал нам капитан второго ранга. Я не знаю, как бы он решил это уравнение, будь он на моем месте и в той обстановке, в которую попал отряд. Я постарался подробно описать все как было. Родился отряд с грозным и мощным оружием. Послали отряд в тяжелое для нашей Родины время в такое место, где этот отряд должен был сделать то, что ему положено было сделать, и надежды на это были. А вот как все это было организовано, с какими муками, с какой неорганизованностью приходилось сталкиваться! И вот сейчас, когда прошло уже тридцать два года, диву даешься, как это люди, которые были поставлены на высокие посты, в больших званиях, на которых надеялись, так безответственно могли относиться к порученному делу.
Ну, что было, то прошло, только вспоминать и размышлять над этим неприятно, хотя прошло уже столько лет.
По приходу в город Саратов я пошел искать начальство, чтобы встать на все виды довольствия и отремонтировать катера, и вот тут я встретил товарища Аржавкина уже в должности начальника гарнизона города Саратова. Тут мы и познакомились.
Я подробно рассказал товарищу Аржавкиу, что был послан в его распоряжение под Сталинград и взаимодействовал с левым крылом 62-ой армии. Товарищ Аржавкин сказал, что он об отряде ничего не знал и мое сообщение для него было непонятным. А стоял он со своими бронекатерами где-то в Воложке, недалеко от того места, где был мой отряд, и тоже обстреливал Фигурную Рощу по просьбе сухопутного командования. Это еще один пример бесшабашной неорганизованности.
Я вошел в его оперативное подчинение. Впоследствии, во второй половине 1943 года, мой отряд входил в состав 25-го отдельного дивизиона ВМС на озере Ильмень, командиром которого был товарищ Аржавкин, а в 1944 году на озере Чудском. С товарищем Аржавкиным работать был легко и интересно. Это боевой, волевой командир.
Пошла мирная жизнь. Фронт далеко. Зимой 1942-1943 годов вплотную занялись ремонтом катеров: заделали пробоины, покрасили, отработали положенные задачи. В январе 1943 года я был вызван в город Ульяновск на разбор и обобщение боевых действий кораблей ВВФ за 1942 год. Командующий ВВФ контр-адмирал товарищ Рогачев в своем выступлении упомянул и о северной группе катеров, сказал, что, по отзывам командования 62-й армии, корабли ВВФ показали себя под Сталинградом с хорошей стороны. Возглавлял северную группу катеров капитан-лейтенант Аржавкин.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *