ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 21-40

ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 21-40

Война и противостояние прогрессу по школам оказались не шуточными, все серьезно. Уроки сорванные, опять же родители-ходоки по завучам и директорам, жалобы в ГОРОНО. По коридорам драки с дежурными, осмелившимися у своих братьев отбирать модную, а главное практичную драгоценность. Потом снятые галстуки и комсомольские значки. А собственно, из-за чего? Стоило ли оно того? И однажды в раз все стихло. Разрешили почерк детям испортить. Пишите! Сами убедитесь как это плохо с шариковыми ручками. Потом добровольно на перо и перейдете. Но не перешли. Кое-кто, все-таки продолжал носить в школу классические бумагомаратели с чернилами и набором промокашки для них. Упорно ходили с перьевыми ручками и учителя, но после сами стыдливо начали переходить на шариковые.
Девять лет кануло, мода на шариковые ручки задержалась, приведя новые модели и разложив надолго, а скорее навсегда по столешницам и антресолям своих перьевых предков.

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

В руках я держал белую, монотонную ручку из пластика, развинчивающуюся где-то по середине на две части. Стержень двухкопеечный, одноразовый. Закончится и на помойку. Раскрутил, посмотрел на свет. Сослужит еще. Пасты больше чем на половину. Вкрутил стерженек обратно в ствол, повертел в руках так и эдак. Верхняя часть ручки круглая, с дырочкой на конце, это для вентиляции. Если кто привычку имеет погрызть, поскоблить ствол зубами, то выдувают из него воздух через эту вот дырочку, воздух с привкусом чернил, совсем не таких как раньше. Изменилась формула. Эти сохнут медленно. Нижняя часть, граненая, как стакан. Так ее держать удобнее, но утверждение спорное. На одной из сторон пластмассового многогранника выцарапано «Эля». Внучкина значит. Еще в школе нацарапала, чтобы не потерять и не перепутать. В последних классах они писали уже такими.
Да что я про ручки то эти думаю? Что меня на них заклинило? Не в них дело, товарищ. Можно и карандашом грифельным писать, оно и удобнее на самом деле. Стереть легче в случае чего. А было и так, что без электричества жили. И времена те хорошо помню, хоть мальцом был. Вот с тех пор и начну свой рассказ. Подумав еще с минуту, я тронул кончиком стержня белый и целомудренный еще лист бумаги. Представил себе на мгновение, склонившегося над листами Алёшку, в том, в другом, чужом времени, которое наступит неизбежно, но уже без меня. Сколько же тебе лет будет тогда, дорогой? Двадцать? Тридцать? Нет, в таком возрасте ты определенно, уже давно прочтешь мои послания. На какой же уровень восприятия рассчитывать? Пятнадцать лет, двенадцать? Примерно так, от двенадцати до пятнадцати, крайний срок, до шестнадцати. А если и в тридцать шесть доберешься до текстов, то поймешь все, и оценишь правильно. Впрочем, я то знаю, что прочтешь ты их раньше, гораздо раньше. Свиделись ведь мы тогда с тобой, в пятьдесят третьем году, в невероятном и фантастическом плавании.
Пригубил чая. Глубоко вдохнул. Успокоился. Вот, теперь гораздо лучше, потому что, рука не дрожит.

***

Моему милому правнуку Алеше посвящаю.
Твой прадедушка АНИСИМОВ Алексей Филиппович

Алеша, тебе сейчас два года и шесть месяцев, а мне шестьдесят восемь лет и шесть месяцев. Я никогда не занимался подобной работой и не пробовал проверять свои способности как писатель. Да это, о чем пишу и не назовешь каким то трактатом или очерком. Я просто пишу о себе, о своей жизни. Мне хочется, чтобы ты знал, как жили дети в прошлом. Не все конечно дети, а те дети, которые десятилетними остались одни, без папы и мамы, одни, никому не нужные, полновластные распоряжаться своей судьбой.
Когда ты будешь уже взрослый и научишься разбираться в жизни, будешь уметь различать что хорошее и что плохое, может быть, найдешь время прочитать это повествование. Эти записи никто не читал. Ты первый прочтешь их и поступай с ними по своему усмотрению. Как знать, может быть, кое-что из написанного и пригодится тебе в жизни. Все что здесь написано – правда. Никакого хвастовства, вымысла, бахвальства тут нет.
Родился я 7 декабря 1907 года в семье рабочего Обуховского завода в городе Санкт-Петербурге, а ныне Ленинграде. Наша семья состояла из 7 человек. Мой отец Анисимов Филипп Алексеевич токарь Обуховского завода (сейчас завод Большевик). Мать Анна Петровна – домохозяйка. Старшая сестра Надя, потом брат Николай, затем сестра Катя, я был четвертым и после меня братишка Петя.
До школы я был резвым, смышленым мальчонком. Был большим озорником и шкодил, за что мне больше всех попадало от матери. Много бегал, летом купался в карьере кирпичного завода около железнодорожной станции Обухово. Играл со своими сверстниками в лапту. Зимой катался на санках и самодельных коньках с горы, которую каждую зиму делал отец. Сгребет снег со всего двора в одну кучу, прихлопнет его лопатой, польет водой и получатся ледяная горка. Помогали делать горку и мы.
Помню я себя с шестилетнего возраста. Уже таким маленьким я умел играть на мандолине и гитаре, хотя пальчики были еще короткими, но я ухитрялся нажимать на нужные лады и у меня получалось. Видя мои музыкальные способности, отец вместе с матерью решили купить трехрядную гармонь. Родители мне об этом не говорили, держали в секрете, но я то уже все знал от братьев и с нетерпением ждал этого момента.
Однажды отец взял меня с собой в город. Дорóгой он сказал, что зайдет покупать гармонь. Радость у меня была большая, я кажется, ни шел, а летел по воздуху, ног не чуял под собой. Прыгал, смеялся.
Вошли в магазин, где продавали гармони. Глаза мои разбежались, гармоней много и все красивые. Отец приценился к одной, другой, все гармошки дороги, а денег не хватило и пошли мы обратно. Кончилась моя радость. Домой шел с понуренной головой. Отец видя, что я сильно огорчен сказал, что Алеша, не унывай. На следующий год обязательно купим. Подкопим денег и купим. Так остался я без гармошки.
Семи лет я пошел учиться в начальную трехлетнюю школу. Учился хорошо. После окончания этой школы меня определили в двухклассное, так называемое министерское училище, которое, по тому времени, давало среднее образование. Программа этого училища равнялась городскому четырехклассному училищу. Окончить училище мне не пришлось. Началась Великая Октябрьская Социалистическая революция, и все школы были закрыты, занятия прекращены.
Мой отец был старый большевик, и я помню, как к нему по вечерам приходили дяденьки и все тихонько разговаривали допоздна.
3 февраля 1917 года во время выступления перед рабочими Обуховского завода отца схватили жандармы полицейские. Мать три дня искала его и все плакала. На четвертый день рабочие принесли отца домой. Он был сильно, до неузнаваемости избит. Все лицо заплыло, глаз не было видно. Вместо лица кусок мяса багрово-лилового цвета. Это я и сейчас хорошо помню. Он совершенно ничего не говорил, лежал не движим и на второй день умер! Мы все очень плакали. Особенно горько плакала мама. Отца с помощью рабочих похоронили. Еще до смерти при жизни отца, к нам чаще других приходил дядя Костя, товарищ отца. Он был хорошим, добрым дядей и всегда с нами шутил и мы все любили его. Кто он был, я тогда не знал, а только после смерти отца он пришел к нам совсем и жил у нас. Потом уже я узнал, что у него нет никого, был одинок. Он был хорошим товарищем у папы и тоже был старым большевиком.
Весной 1918 года, после Октябрьской революции 1917 года, по прямому указанию Владимира Ильича Ленина была организована коммуна, так называемое Первое российское общество землеробов-коммунаров, которое должно было ехать в Сибирь, в Алтайский край с целью распространения и укрепления Советской власти на периферии.
В Петрограде в то время был голод. Давали только черный хлеб по одной восьмой фунта на человека в день. По новым меркам, это пятьдесят граммов всего.
В коммуне двести семей и вот мы поехали в Сибирь. По приезде на место коммуна сразу распалась. Больше половины членов коммуны (более состоятельные) поехали обратно. Мы остались в Сибири. Дядя Костя где-то узнал, что нужно доехать до поселка Пихтовый Ключ и там можно обосноваться. Так мы и сделали. Люди в Сибири жили хорошо. Хлеба, мяса, масла ешь сколько хочешь, только деньги давай. А денег у нас видимо не было и вот все мы пошли работать к местным крестьянам зарабатывать хлеб, а дядя Костя стал делать землянку для жилья. Меня отправили в пастухи. Пас коров в соседней деревне Крестовке.
Сколько слез было пролито мной, когда я пас коров! Все наши работали там же, где и жили, в поселке Пихтовый Ключ и каждый день видели друг друга, а я один, далеко от родных. Очень скучал и очень много плакал. Помню, как-то осенью, весь день шел дождь, и я промок насквозь. Пригнал вечером коров, а одна корова, самая вредная, черная, где-то отстала. Я не заметил, и вот хозяйка смотрит и говорит: — Где Чернушка? Я говорю, что пригнал всех. Тут подходит хозяин и говорит – иди, ищи, без коровы не возвращайся, и толкнул меня так, что я упал прямо в лужу. Я заплакал от обиды и пошел. Уже почти стемнело и я весь мокрый, продрогший, с полными глазами слез отправился корову искать, а сам все время зову: «Мама, мама, возьми меня отсюда». Куда, в какую сторону идти, не знаю. Пошел наугад. Слышу, волки воют. Страшно. Назад возвращаться боюсь, и дальше двигаться еще больше боюсь. Совсем стемнело. Остановился. Прислушиваюсь. Слышу, пыхтит кто-то. Я замер. Сердце перестало биться. Шапка на голове поднимается, сама, я ее не трогаю, от страха. Потом слышу жвачку. Так ведь это же корова. Подошел ближе, темно, ничего не видно, нащупал, лежит окаянная и хоть бы что, тварь несчастная. Я намотал на руку ее хвост и из всех сил, сколько их у меня, было начал хлестать ее плетью. Она соскочила и побежала. Хвост я не отпускаю, держу, она меня тянет. Потом я споткнулся, упал и здорово укололся, обо что — то острое. Еще полсантиметра и остался бы без глаза. Шрам заметен до сих пор. Пригнал корову и сразу без ужина лег спать с полными слез глазами.
Скоро выпал снег, и я поехал домой.
Заработал три пуда муки. Мама была очень рада этой муке, а я рад, что теперь живу среди родных, с мамой. Мама обняла меня, целует, заплакала, спрашивает, как я там жил эти три месяца. Я не сказал ей ничего о своих горестях, а сказал только, что хорошо, и не стал ее расстраивать.
Наступила зима. Сибирская, снежная, суровая. В нашей землянке, которую сделал дядя Костя, хоть и тесно, но тепло. Дядя Костя делал все возможное, чтобы хоть как-то скрасить нашу жизнь, чтобы нам было хорошо.
Зимой заболела Мама возвратным тифом. Это страшная инфекционная болезнь. Поднимается очень высокая температура. Никаких врачей и медикаментов в то время поблизости не было. Вскоре Мама умерла. Мы все очень плакали. Похоронили Маму. Заболела Катя, потом Николай и тут же Петя. Через неделю умерла Катя. Похоронили ее рядом с Мамой. Николай и Петя выжили, поправились. И я выжил, болезнь обошла меня. В середине зимы Николая взяли на военную службу в Красную Армию. Остались мы четверо – дядя Костя, Надя, я и Петя.
Наступила весна, Надя вышла замуж и уехала от нас. Остались мы трое. Прожили лето. Дядя Костя все делал сам, был очень добрый и ласковый к нам. Пришла опять зима. Снегу навалило много. Пошли морозы. Дядя Костя заболел черной оспой и вскоре умер. Кое-как мы с Петей похоронили его рядом с Мамой и Катей.
Как мы его хоронили? Для всех это останется тайной, только помню, как мы с Петей ходили каждый день и ковыряли топором и лопатой мерзлую землю. Наконец на шестой день мы выкопали могилу для дяди Кости. Завернули его в одеяло. С большим трудом вытащили из землянки, положили на санки и потащили. Снег глубокий, санки вязнут в снегу. Похоронили дядю Костю.
Люди боялись заразиться этой страшной болезнью и поэтому, никто нам не помогал. Да и после смерти дяди Кости долгое время к нам никто не заходил. Живем мы два малыша оторванные от всего живого мира, в землянке. Мне одиннадцать лет, Пете девять. Затопим печку, напечем картошки, поедим, обнимемся и заплачем от горя. Долго плачем. Я успокаиваю Петю, а сам плачу больше его, потом он меня успокаивает, а сам рыдает. Так день проплачем, а к вечеру со слезами засыпаем, прижавшись, друг к другу, как никому не нужные щенята. Проснемся, опять плакать. Кушать нечего, одна картошка, напечем ее в печке, покушаем и опять слезы. Петя говорит мне, что если мы умрем, то ты Лёша меня похоронишь, а я тебя похороню. Маленький глупыш, не понимал, что так не получится.
Сколько мы так жили, одни, без взрослых, не помню. Только мы сознавали, что никому мы не нужны и то горькое сознание вызывало у нас обильные слезы. Успокаивались только тогда, когда засыпали, прижавшись друг другу.

***

В отдалении, почти у острова самого что-то ухнуло, и это был не разрыв снаряда, коих я насмотрелся за всю войну и эту вот неделю предостаточно. Где-то, недалеко от острова обволокло, накрыло пространство странной, мистической даже, сферой. И похожа она была как раз на такую точно субстанцию из которой неделю назад выпрыгивали и плюхались в Тихий океан наши корабли. Вылетали стремительно и неожиданно даже для самих экипажей, которые в большинстве своем, до последнего дня и часа не ведали о новых способах преодоления пространства и времени. Сомнений не было, тоннель вновь открыт. Если здесь время заклинилось, зациклилось на одних сутках, то там, на далекой и надежной Родине, все шло как надо, без кривых и фальшей. Поняв что здесь что-то не складывается отправили помощь и подкрепление. Такая вот мысль была первой. Первой, но верной лишь отчасти. Там вдали, на волнах, обдаваемый брызгами и пляшущими волнами болтался катерок. Совсем уж крохотный, похожий на малый буксир или рыболовецкую шхунку. Не военный, не боевой, ржавелый и отмахавший на своем веку не один десяток тысяч миль. Всматриваясь в бинокль, я смог различить двоих людей на борту. Один вроде наш, по форме — офицер, второй – непонятный, штатский, в ярко-желтом и оттого смешном как на клоуне жилете. На спасательную подушку тот жилетик не походил вовсе.
Ну, и куда же вас черти то понесли? Зачем вы здесь нужны и как оказались? – подумал я, но смолчал спокойно продолжая наблюдать за движением на борту. Кажется, германцы тоже заинтересовались новым участником боевых действий вынырнувшим как раз в аккурат там, где прыгали из подпространства мы, именно в той самой точке! С берега лупанули один раз и не попали. Снаряд разорвался рядом, но катерок не задел. Потом, немцы притихли. Видимо ожидали, что следом за малявкой появятся суда посолиднее и много тоннажные. Приготовились разить их, пока те не разбежались по волнам и не освоились в прибрежных водах, как это удалось нам. Это и уберегло катерок. Лишь спустя несколько минут, когда стало ясно, что пришелец, на сей раз всего один, а поднятая им сфера осыпалась, превращаясь в остекленевшую и оседающую вторым слоем на дно массу, фашисты открыли новый огонь. Но поздно. Катерок стремительно уходил в нашу сторону, войдя в «мертвую зону», куда снаряды не долетали. Вот заколыхался на нем поднятый флаг, наш флаг, красный, государственный, но не военно-морской. Впрочем, откуда же на гражданском судне военно-морскому флагу взяться? А после поднятия флага, заплясал с кормы пулеметный огонек, отговариваясь от вражеской артиллерии. Наши корабли будто не замечали новичка, заняты были осадой береговых батарей, но между делом, как я заметил, несколько зенитных орудий на катер навели. Чтобы навсегда остановить катерок и пустить на дно со всей малочисленной командой, хватило бы и одного орудия с близкого расстояния. А безумцы тем временем подошли ближе, и вот уже стало возможным разобрать не только название, но и порт приписки. «Юнга. Таллин» — черные буквы на поколотом ржавченной и некогда белом борту написаны почему-то латиницей. Вот уж совсем удивительно! Не смог я идентифицировать катерок. В Таллине, таких не содержалось. И оснастка необычная, кажется даже более технически продуманная, чем на аналогичного водоизмещения катерках, и вид будто в контраст к оборудованию, неприглядный. Пароходство оштрафовали бы сразу, коль такая железка прогнившая в акватории показалась наплевав на правила и технику безопасности экипажа. А капитан ведет катер хорошо, дерзко! Вышли из зоны обстрела и легли в дрейф неподалеку от эсминца. Я проводил биноклем по стоявшему ближе всех к катеру кораблю. Там уже спускали шлюпку и готовили экипаж. Отсюда, километров с трех от огневой баталии, наблюдать за катерком было интереснее, чем за осадой. Все же, разнообразие. Шесть дней безрезультатного и неперспективного сражения, шесть дней одинаковых команд и будто заученных по очередности действий экипажа, передвижений, слов, выражений и даже мыслей сделали невыносимым чуть ли не до тошноты весь этот взрывающийся балаган. Прыжок наш сквозь пространство и прибытие к острову, для экипажей тральщиков не отличалось пока особенными событиями. Наша задача следовала после зачистки береговой артиллерии. Мы, подобно вот этому «Юнге» отошли в даль от острова, крейсера, и штурмовые эсминцы разошлись, перегруппировались в боевой порядок. Легли в дрейф на расстояние побезопасней. Артиллерия выводила измерения и открыла пристрел по целям. Вначале из корабельных зениток, потом из орудий посерьезней, но «Катюши» пока приберегли. Фрицы во время войны прозвали их «Сталинским органом», вот и симфонию для них уготованную мы отставили на дальнейшие этапы операции. Если как по генеральному плану, то нам еще с моря не только внешнюю, но и внутреннюю оборону германцев рушить, а еще цехи научные, лаборатории, полигон дрессировочный накрыть надо, и при этом свой десант пожалеть, сберечь морпехов. Бригада тральщиков, которой я и руковожу, отошла дальше, как и положено, попутно, выкидывали с бортов буи, чтобы фарватер безопасный отметить. К тралению нам после приступать, когда со своей задачей осадники справятся. Мы идем по второму этапу операции, расчищаем проход, нас еще прикрывает артиллерия. Дальше, пойдет высадка, и мы во второй волне, по безопасному уже и проверенному своими бортами и тралами фарватеру присоединимся к переправе сил на берег. Подлодки, а их в операции участвует четыре, незримо в отличии от катеров морских охотников, обеспечивают общую безопасность. Риск, что у острова курсируют вражеские субмарины был, хоть и не высокий. Наша разведка их не обнаружила, но лодки могли в то время уйти в рейд. Хотя, какой у них может быть рейд в пятьдесят третьем то?
— Это что еще за гастролеры объявились? – Федор Малых, появился сзади, поднялся на мостик заинтересованный происходящим. — Откуда здесь гражданские? Порыбачить подошли?
— А это и не гражданские, это вообще не понять какие, — наблюдаю на борту всего двоих, один офицер наш, второй клоун, в желтом жилете. Пулеметик там у них противопехотный, вроде Дегтярева. Отсюда не разглядеть. Постреляли зачем-то в сторону берега. Так, скорее для куража. С такого расстояния и шальная пуля до бункера не дотянется. Нам понять дали, что свои, чтобы не мазанули по ним случайно.
— Оно и верно. И то, что в дрейф легли, правильно сделали. По рации сказали что? – Малых был заинтересован происходящим не меньше меня, и казалось, что жалел своего опоздания к нашему прибытию на локальный театр военных действий.
— Рация от них молчит, – отрапортовал стоящий тут же вестовой.
— Зато офицер у них флажками махал, только отсюда не разобрать что, – дополнил я.
— Ну, оно и понятно, не стреляйте мол по клоунам, мы танцуем как можем, – засмеялся Малых. – Откуда они появились вот только? Не с острова же…
— Откуда и мы, товарищ капитан-лейтенант, также из тоннеля, перемахнули. Вроде как подмога, а может быть, донесение специальное из штаба у них. Да только партизан к нам бы не прислали. Зачем тут катерок этот нелепый, и штатский неясный в желтом, – я обратился к Малых по званию, не желая сокращать уставную дистанцию. В конце концов, он хоть и обязан знать о происходящем на правах капитана корабля, но бригадой тральщиков командую здесь все-таки я. И задавать в таком тоне вопросы могу тут я, а не младший по званию и должности офицер.
— Так точно, товарищ командир. – Малых уловил мой тон.
— Да и нет в Таллине посудин таких, как это. Подумай сам, на борту латиницей написано, оборудование изношенное с виду, а по техническим характеристикам у нас и нет пока таких. Странно все это.
После этих моих слов Малых о чем-то задумался и не ответил, промолчал. Наверное, ему было странно наблюдать за моей реакцией, а я улыбался, не в силах уже сдержать внутри радость и веселье. С появлением катера, время тронулось дальше своим обычным ходом, отцепилось от неведомых для нашего понимания препятствий, избавилось от балласта и бодро зашагало дальше своими причинно-следственными тропинками событий из которых создается потом история. Катера этого, конечно не было ни вчера, ни позавчера, ни в какой другой день беспрерывного и однообразного штурма, а теперь вот появился. И я знал, почувствовал это и проникся уверенностью, что теперь то все пойдет как надо. Те, что были на катере, сами того не зная, порвали круг событий обрекающих нас на вечное тут прозябание. А может наоборот, там на катере как раз знали о нашей беде, поэтому и появились?
Тем временем, команда на «Юнге» сменилась. Бегали, суетились прибывшие на шлюпке матросы. Осматривали, обыскивали морскую колымагу. Те двое, капитан и клоун теперь колыхались в шлюпке вместе с конвоем, взявшим курс на эсминец. Сидели тихо, спокойно, вели разумно.

***

Как-то утром, к нам постучали. Я открыл дверь и в землянку вошел старенький седой дедушка. Сидим мы с Петей, обнялись и смотрим на этого дедушку. Он посидел немого, осмотрел наше жилье и все приговаривал – да, да, а потом подошел к нам поближе и спросил, как нас звать. Я сказал что Алёша, а это мой брат Петя. Потом он обнял нас и говорит так ласково, с таким добрым лицом, — вот что ребята, одевайтесь и поедим жить ко мне. Я приехал за вами, а то пропадете здесь совсем. Этот дедушка показался очень добрым и сразу как-то расположил нас к себе. Мы с радостью согласились. Стали одеваться, а он говорит, я сейчас вернусь и вышел. Мы с Петей как-то сразу приуныли, думали, что этот дедушка зло над нами пошутил и не вернется. Я побежал к двери, хотел крикнуть, что милый дедушка, не оставляй нас одних, не бросай и столкнулся с ним в двери. Он нес в руках две шубы, большие, теплые и говорит – одевайте ребята. Мы одели шубы и смотрим что взять с собой, не оставлять же так, даром. А взять то было нечего. Была мука около пуда, я хотел взять, а дедушка говорит, не нужно, у меня муки много, хватит вам. Жалко было оставлять землянку, привыкли мы к ней, но и оставаться одним страшно было. Хотели попросить его съездить на могилу к Маме, Кате и дяде Кости, но побоялись, а вдруг откажется и оставит нас. Да и снегу было много, не добрались бы. Вышли на улицу, дедушка сам крепко закрыл дверь. У нашей землянки стоит хорошая сытая лошадь и сани – развальни с сеном. Посадил он нас в сани, закрыл обоих большим тулупом и мы поехали. Куда едем, сами не знаем. На улице мороз, под полозьями скрепит снег, а нам тепло и мы заснули. Первый раз заснули с сухими глазами, без слез. Сколько времени мы ехали не помню, только проснулись от того, что совсем стало тихо. Сани стоят, нас не трясет, снег под полозьями не скрипит. Я выглянул из тулупа и вижу: хорошая деревянная изба, большой двор, бегают куры, две собаки валяются в снегу, играют, а к нашим саням подходит тетенька и с такой очень доброй улыбкой на лице говорит:
— Ну вот, мы и приехали. Выспались? Вставайте ребята, сейчас пойдем в баню.
Помогла нам вылезти из тулупа, сняла с нас шубы и повела в избу. В избе очень вкусно пахнет, а мы голодные, целый день ничего ни ели. Эта тетя взяла большой узел, ножницы, которыми стригут овец и говорит:
— Теперь я ваша тетя. Зовите меня тетя Ирина. Пошли в баню.
Мы конечно безоговорочно повиновались. В бане она раздела нас и всю нашу одежду бросила в печку. Я говорю:
— Тетенька, а как же мы одеваться будем, ведь у нас больше ничего нет.
Она говорит, что вот здесь все есть для вас. Взяла ножницы и обстригла нас совсем наголо, а волосы тоже бросила в печку. Долго она нас мыла, смотрела наши головы и опять мыла. Теперь говорит, мы чистые. Дала нам одежду, одевайтесь, говорит и пошли обедать.
После бани нам как-то легко стало, ведь мы долгое время не мылись, а в нашей одежде и в голове развелось много насекомых, поэтому тетя Ирина обстригла, а потом сожгла всю нашу одежду. Пришли мы в избу. Подходит к нам старушка и говорит:
— Вот, теперь вы наши, я бабушка Пелагея, а вас как зовут?
Я сказал, что Алеша, а это мой брат Петя. Ну, говорит, Алеша и Петя, садитесь за стол. Она подала нам большую чашку с супом и белый, белый хлеб. Мы начали кушать большими деревянными ложками, суп очень вкусный. Мы, голодные, быстро опорожнили чашку. На нас смотрят, как мы едим. Я тихонько говорю Пети – хватит, неудобно, а он молчит и я вижу, что он бедненький не наелся. Тут бабушка Пелагея принесла морковные пироги и молоко и говорит с улыбкой на лице:
— Вот когда съедите эти пироги, тогда я буду знать, что вы сыты. Ешьте все, ведь вы такие худенькие, на вас и мяса то нет, одни кости.
И села рядом с Петей, и все о чем-то рассказывает, а сама то и дело подсовывает нам пирожки и подливает молоко. Съели мы все пироги, напились молока, аж в животах больно. Конечно, не следовало нам давать так много кушать сразу, но все обошлось благополучно.
Алёшенька, я немного отступлю от описания дальнейшей нашей жизни и чтобы было ясно, к кому мы приехали, я напишу об этой доброй семье, об этих хороших людях. Они не побоялись заразиться болезнью и взяли нас к себе.
Приехал за нами дедушка Савелий и увез в деревню Крестовка – это в семнадцати километрах от нашего старого поселка Пихтовый Ключ. Семья у них большая, двенадцать человек. В таком же возрасте как Петя, у них были мальчики Мортя и Лёвка, вот их одежду и одели на нас в бане. Семья была дружной, жили хорошо, зажиточно. Достаток был во всем, но и все они много работали, потому, что много было лошадей, коров, овец, разной птицы. Для содержания этих животных, конечно, нужно было работать, но и сами, в общем, жили хорошо. Во всем этом мы убедились, когда нас увезли из деревни на заимку. Заимкой называется место, где содержится весь скот. Рядом земля для посева хлеба, покосы. Там сделана хорошая, просторная изба.
Первое время нас ничего не заставляли делать. Одеты мы хорошо, сыты, изба теплая. Познакомились со всеми, кто жил на заимке. Потом мы сами как-то вошли в ритм их жизни. Стали помогать, чем и как могли и умели. Мортя и Лёвка стали нашими друзьями. Потом дядя Леонтий, старший сын деда Савелия, сказал, мне что, завтра поедем за сеном. Я даже обрадовался, что меня приобщают к серьезной работе. А потом все больше и больше стали меня втягивать в работу, за сеном, в лес за дровами, молотить хлеб и разные другие работы. Петю пока не трогали. Мне стало тяжеловато, сильно уставал, а дядя Леонтий и дядя Петя, второй сын дяди Савелия, заставляли то, то сделай, то другое. Отдыха не было. Иногда на заимку приезжала тетя Ирина. Это очень добрая тетя. Она всегда с нами была очень ласковая. Расспрашивала о нашей прежней жизни и мы с удовольствием делились с ней, не скрывая ничего. Во время наших рассказов она плакала, и мы тоже плакали, вспоминая пережитое. Тетя Ирина частенько заступалась за нас, если замечала, что нас обижали.
Мы конечно попали в хорошую, добрую семью, но все-таки были чужими, и мы с Петей это чувствовали. Иногда уединялись, и тетя Ирина находила нас и тащила домой. Она для нас была как мать, ласкала нас, прижимала к себе и вот эта ласка чужой тетеньки вполне естественно вызывала у нас рыдания. Мы никак не могли забыть Маму, Катю, дядю Костю. Тетя Ирина обещала нам, что кончится зима, и она свезет нас на могилки Мамы, Кати и дяди Кости.
Прошла зима.

***

За последние часы огонь береговых батарей поутих, ослаб. Вряд ли фашист испытывал недостаток в боеприпасах, чего нельзя сказать об боеспособных орудиях. Даже отсюда, в бинокль, берег казался теперь не решетом даже, а скорее кислым тестом, испещренным дырками. Только дыры на самом деле являли собой обугленные от взрывов воронки. Моральное сопротивление врага выломано как через меру закрученная назад рука преступника. Приближалось время работы для тральщиков. Артиллеристы все еще долбали берег выбивая последнюю надежду из немецкой обороны. Так это виделось отсюда, со стороны.
Были опасения, что враг затаился, перешел к выжидательной тактике. Потянется с моря пехота, тут ее и накроют. В этом смысл был, а в пальбе по волнам, и стоящим на хорошем расстоянии и потому неуязвимым для устаревших орудий кораблям, — нет. За время операции наши потери составляли три эсминца и два малых катера-охотника. Один из катеров германцы все-таки потопили, остальные корабли получившие различные повреждения, опасные но не гибельные, стояли теперь в стороне от эскадры на сервер от острова. Экипажи латали раны, чинили то, что можно исправить в походных условиях. Серьезный ремонт в доках начнется по прибытии на Родину. Жаль моряков погибших, живую силу нашу. Нелепо все-таки пройти фронт и даже не один, успеть повоевать еще на финской, от начала до конца выдержать и выстоять перед нацистами, познать, как сражаются японские самураи в сорок пятом, и теперь, в пятьдесят третьем, быть накрытым прямым попаданием снаряда. Катер тот, что фашисты разнесли на куски вместе со всем экипажем шел под управлением капитана Самохина, и я хорошо знал его лично, был посвящен в его героический путь пролегший через эти три войны. Через три войны и одно сражение. Последнее. И в историю оно не войдет даже. Ничего не скажут о нем учебники. Операция секретна, и этим сказано все. Нечего ему делать там, раз речь о тайнах Рейха, да и наши, идет. Но жаль, очень мне жаль Самохина и людей его, которые больше не вернуться к родным берегам.
Все потери мы понесли в последние часы. Катерок тот странный, что образовался внезапно из прохода, уже был тут, и время шло привычным ходом. Потери теперь не обратить. Те что нанесли нам прежде, я раз за разом упреждал. Передавая сигнал о грозящей опасности через семафорного по цепочке на головной корабль. Именно к нему причалила теперь наша шлюпка. Вызвал меня к себе командующий комначсоставом операции, контр-адмирал Панцирев. Я не сомневался, что речь пойдет о деталях предстоящего боевого траления, стремительного и эффективного. Но контр-адмирал говорил не только об этом. Встретились на командном мостике.
— Рад вас видеть, Анисимов.
— Здравия желаю, товарищ контр-адмирал, — я козырнул в ответ.
— План по зачистке прохода составлен?
— Так точно, Александр Юрьевич.
— Вам предстоит вести и первую группу штурмового десанта. Людей высаживать сразу станем. Нужно берег для основных сил подготовить.
Панцирев, офицер толковый, правильный. Надежный человек, не только от других слышал, но и сам не однократно в этом убеждался. Вот только не хотел я братков наших под пулеметы фашистские класть. Сколько таких случаев в Сталинграде да на Ладоге было и при форсировании и на переправах! Не забыть этого никогда.
— Разрешите мне эту задачу на свои катера взять. Опыт имеется и не малый, — в уме я уже просчитывал как это лучше сделать.
— Разрешаю, — согласился Александр Юрьевич, — как думаете высаживать?
— Думаю, рискнуть, пожертвовать авангардными катерами. Впереди два пошлю, пойдут в непосредственной близости друг к другу. Сзади тралы. Бортами мин нацепляем наверняка, но и с берега в нас садить будут, этого не избежать. Создадим безопасный коридор, фарватер отметим. Я на одном из первых катеров лично пойду. Если потеряем судно, команду второй катер подберет. Если потери у самого берега будут, выйдем и примем последний бой. Следом пойдут еще два тральщика, но лучше послать быстрые катера-охотники. На них первый авангардный десант. Риска подрыва на мине уже не будет, мы тралами их за собой сгребем, если бортами не «поцелуемся» с ними. За нами людей много пойдет. Сбережем их до берега, а там уж…

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *