ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 41-60

ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 41-60

Контр-адмирал на минуту задумался, отвел взгляд, вздохнул тяжело. Ему то, не хуже меня известно на практике, что такое морской десант, и какова цена ошибкам и человеческой жизни.

— Это риск, Анисимов. Большой риск. Дыры на катерах залатаем, потом новые корабли сварим, а вот людей, что полягут не вернешь уже. Наши люди это, их и беречь надо. А сейчас тем более, война кончилась, вроде как… Мирная жизнь, мирное время. Эта наша операция и не в счет как бы. Ты, Анисимов сбереги их. – Панцирев смотрел мне прямо в глаза, проникновенно, ищуще, строго. — Сделай, что смочь в силах. Себя тоже пожалей, в живых останься и задачу выполни. Это приказ.

— Так точно, товарищ контр-адмирал! – цокнул я каблуками.

— Есть еще дело к тебе.

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

Я выдержал его испытательный. И Панцирев продолжил:

— Ты же в курсе, что катер гражданский вслед за нами прошел?

— Так точно, наблюдал его в бинокль. «Юнга», порт приписки как бы Таллин.

— Вот именно, что «как бы». – Задумчиво протянул, он. — Нет такого и не было никогда катера в Таллине нашем.

— И это мне ведомо. Такого катера не встречал даже по бумагам, а суда, как командир дивизиона охраны водного района я отлично знаю все. И по технической части не похож «Юнга» этот на наши катерки.

— Что вы имеете ввиду? – притворился. Что не понимает, о чем речь, Панцирев.

— Двигатели мощнее, палубная оснастка совершение. Не американский ли…

— А у вас родственники в Америке есть? – усмехнулся контр-адмирал.

— Вы шутите? – я обиделся.

— На судне задержали двоих. Сейчас они в одной из кают. Доставили их сюда с эсминца. В форме младшего капитан-лейтенанта один, второй в штатском, и вот этот второй вас требует. Желает участия вашего в допросе.

Не сказать, что известие это меня порадовало, но удивило не мало. Контр-адмирал отметил сей факт.

***

     Не могу, Алёша не вспомнить один случай, о котором даже сейчас, вспоминая, мурашки по коже бегут. А дело было так: В то время мне было тринадцать лет. В деревне существовала очередность отвозить какие-то документы в большом конверте в Зыряновск, это около двадцати восьми верст от Крестовки.  Пришла очередь везти пакет деду Савелию. Кого послать? У мужиков работы по горло, молотьба хлеба. Решили послать меня, парень расторопный, сообразительный и главное грамотный. Время было где-то в конце февраля или в начале марта. Дядя Леонтий говорит, Алешка, запрягай лошадь в праздничные развальни, поезжай в деревню, там дядя Ананий. даст тебе пакет и отвези этот пакет в Зыряновск. Сдашь и обратно.

— Кого запрягать? – спрашиваю я.

— Войдешь в конюшню, свисни. Какая лошадь посмотрит на тебя, ту и бери, — посоветовал дядя Леонтий.

На свист повернулась старая и упрямая по возрасту кобыла, из тех, про которых говорят, что борозды не портит. Ну, уж нет. Запряг своего любимца Игреньку и поехал в деревню Крестовка. Приехал к себе во двор, зашел в избу, дедушка Савелий говорит, пойдем к Ананию. Он у нас страшим в деревне был, вроде председателя. Пришли к Ананию. Дед Савелий сказал, что вот парнишка мой повезет пакет. Дед Ананий стал возражать и сказал, что пакет детям доверять нельзя, но дед Савелий уговорил его и взял пакет. Пришли домой, я покушал на дорогу. Тетя Ирина завернула мне еще пирожков с собой и я поехал. Дорога лежала через деревню Ключи. А от Ключей до Зыряновска 18 верст.

Погода стояла хорошая, легкий морозец, а днем солнышко уже пригревало. Дорога широкая, накатанная. Мой Игренько бежит легкой трусцой временами похрапывая. На всем пути я не встретил ни одной живой души. Слева от дороги пологие горы триста-пятьсот метров высотой, покрытые снегом толщиной в полтора-два метра. Когда я выезжал из Крестовки, дед Савелий предупредил меня, чтобы обратно я один не ехал, а лучше припарился с мужиками, которые поедут из Зыряновска в деревню Ключи потому, что в тех краях много волков.

Приехал я в Зыряновск еще засветло, сдал пакет и поехал на общий двор, где остаются на ночлег все приезжие. Уже стемнело. Выпряг Игреньку, дал ему сена, и любимого конского лакомства, — хлеба с втёртой туда солью, — привязал к саням и пошел в избу. Там уже были мужики, сидели и пили самогонку. Я покушал и примастился в углу спать. Сколько я проспал не знаю, только когда вышел во двор, я обратил внимание на луну. Большущая, светлая, все видно, как днем. Я подумал и решил ехать домой, один. Когда еще мужики вздумают ехать, а может быть, и не поедут, и стал запрягать Игреньку. Тут подходит один мужик и говорит, куда парень запрягаешь, я говорю в Крестовку. Он говорит что выпрягай, утром мы все поедем, а сейчас можешь спать. Ночью нельзя, здесь много волков. Редкая ночь проходит, чтобы кого-нибудь не задрали волки, выпрягай.  Мужик говорит, что в это время у них «свадьбы», волчица, а за ней штуки 3-5 волков и они сейчас голодные и очень злые, съедят тебя вместе с лошадью. Я выпряг Игреньку и пошел опять в избу. Не спиться. Вспомнил, как мы с Петей хоронили дядю Костю, как-то грустно стало, и не заметно для себя задремал. Проснулся, слышу петухи поют. Все мужики спят мертвым сном.  Думаю, если петухи поют, значит уже утро. Вышел во двор, светло, луна такая же большая и светлая. Запряг Игреньку и поехал. Время оказывается было около 5-6 часов утра, а день начинался около 8 часов. Выехал из Зыряновска, одел тулуп и лег в санях.  Игренько бежит трусцой. Дорога медленно поднимается в гору. Справа сопка, белая, круглая вся, покрыта снегом. Мне было тепло, и я заснул. Сколько тут время прошло, не знаю, только я проснулся от сильного толчка. Встал на колени и вижу, Игренько топчется на месте и храпит.  Крутит головой в обе стороны. У меня сразу мелькнула мысль в голове – волки. Слышу, вроде собачий лай, но не похож на собак и я посмотрел на право. Вижу, точки мелькают в снегу и бегут мне на перерез. Волки!

Говорят, что когда человек сильно испугается, то на голове у него шапка поднимается. Так случилось и со мной. Когда я понял, что это волки, у меня шапка на голове зашевелилась, я хочу крикнуть и не могу, голоса нету, потом крикнул – Игренько волки! И дернул за вожжи. Со всех четырех ног Игренько выдернул из-под меня сани. Каким чудом, какая сила, какой кусочек мозга сработал в голове, ни знаю и до сих пор. Анализируя этот секундный отрезок времени, я не могу понять. Только когда я увидел, что сани из под меня ускользают вперед, и я вот-вот останусь на дороге один, а Игренько убежит от меня, я выбросил руки вперед и успел ухватится за задний брус.

Игренько летит во весь опор, сколько может, я волокусь по дороге за санями. И тут помогла мне моя ловкость и физическая работа. Я не по годам был достаточно сильным и ловким. Стал подтягиваться к саням, удалось запрокинуть одну ногу и зацепиться. Страх отошел и появилась борьба за жизнь. Утверждая жизнь, человек, хотя и маленький, презирает страх. Улучив момент, перебросил руку вперед, зацепился, а потом и вскарабкался на сани весь. Я боялся только одного, вожжи могли попасть под полозья саней и дернуть Игреьку. Он мог бы остановиться, а то означало гибель и я сразу подобрал вожжи, оглянулся назад, а волки уж по дороге гнались за нами. Я насчитал их семь.

Их хорошо видно, скачут, перегоняя друг друга. В такие моменты мысль в голове остро и очень быстро работает. Я вспомнил рассказ деда Савелия, когда пучок сена спас ему жизнь от волков. Я тут же взял пучок сена, обвязал его веревкой и выбросил на дорогу, а второй конец привязал к саням. Волки боятся пучка и обгонять его не будут. Смотрю вперед, далеко ли до деревни Ключи. Ничего не видно, ни каких строений. Волки догнали пучок, рвут его, но не обгоняют. Это же совсем рядом, всего двадцать-тридцать метров. Я хорошо вижу их всех. Волки ревут, и как-то визжат и тут, я отчетливо услышал лай собак. Деревня! Вот она. Уже видны огоньки в окнах. Лай собак поднялся. Собаки как-то по особому лают, когда почувствуют волка, и вот мимо меня замелькали огни, вижу люди выходят с вилами, бьют палками по ведрам. Я оглянулся, волков за мной нет, и тут почувствовал, что весь мокрый от холодного пота, который был вызван страхом. Стал сдерживать Игреньку, но не тут то было. Он мчался как сумасшедший не сбавляя скорости. С большим трудом мне удалось все же остановить милую, умную лошадку, аж версты три за деревней. Всю деревню проскочили и не заметил, а деревня Ключи около двух верст в длину.

Игренько весь трясся и мокрый, как будто только что вышел из воды. Уже начало хорошо светать. Я прикоснулся к нему погладить своего спасителя, хотел успокоить его, и вот тут что-то произошло. Меня будто молнией поразило. От Игреньки ударило, вошло в меня необыкновенное чувство. Я не знаю, какие тут слова правильно подобрать, это как энергия особая, энергия конская, дикая, животная. Потерял сознание, но видать не надолго. Открыл глаза. Игренько рядом, вокруг не души. Поднялся, немного пошатываясь и все еще не понимая что произошло, обтер его пучком сена, и мы уже спокойно поехали домой. До Крестовки оставалось около шести верст. Уже после, я осознал, какую силу и способности передал мне тогда, в минуты сильного страха Игренько. Наверное, я мог бы стать колдуном, если бы верил в потусторонний мир. Дар этот мне здорово помог на войне, но это уже другая история, а тогда, приехав домой, я рассказал обо всем дедушке Савелию. Он дал мне пару весьма чувствительных, больших затрещин и сказал, что когда старшие говорят, надо слушать.

Тетя Ирина хотела заступиться за меня, а дед Савелий и ей дал хорошую затрещину. Бабка Пелагея тоже пошла в мою защиту, а дед Савелий говорит:

— Замолчи, а то и тебе попадет.

И она замолчала.

Я залез на полати и даже не покушал. Слёз у меня не было, и обиды за затрещины тоже не было. А только в душе я раскаивался за свои опрометчивые действия. И еще был страх перед обретенным и незнакомым раньше чувством. Ощущением чего-то нового внутри себя, неизведанного и сильного.

Урок же, с затрещинами послужил в дальнейшей моей жизни хорошим наказом.  Когда старшие говорят, надо слушать их. И я слушал старших. А на Игреньку, я теперь смотрел как на бога, ласкал его, гладил и очень берег.

***

       Два матроса отдраили люк. Вентиль упирался, шел с трудом, скрипел. Тихо скрипнула массивная герметичная дверь. Надо бы после смазать, — отметил я. Внутри каюты по узким лежанкам сидели двое, как раз по разные стороны маленького столика. В полумраке на нем различались две жестяные тарелки, ложки, и две эмалированные темно-синие кружки.

— Недавно прием пищи был, — пояснил ответственный за охрану матрос, перехватив мой взгляд. Я кивнул в ответ головой, мол – понятно.

На первое был гороховый суп, это я знал, на второе – гречневая каша с мясом. Суп, наши гости уже съели, а вот кашу кто-то отведать не захотел. Тарелка стоявшая ближе к парню в штатском еще полная. Кружки, напротив, обе пусты. Компотом значит, не побрезговали. Оба узника с интересом смотрели в нашу сторону. Один, старик уже, но в силе, поджарый, крепкий, и форма на нем сидит ладно. Звание только маленькое, капитан-лейтенант. По годам офицеру подошли бы погоны капитана первого ранга, как минимум. Второй, — молодой парень с длинными как у женщины, или средневекового рыцаря волосами, забранными в хвост. Желтый, как я уже успел рассмотреть чуть раньше в бинокль, жилет. Брюки синие, из плотного материала, прошитые светлой ниткой по «лампасам». На ногах обувь, тоже странная: ни сапоги, ни туфли, ни ботинки, но и не сандалии. Такой раньше я не встречал. Первым навстречу поднялся краснофлотец. Встал по струнке, как и положено младшему офицеру. Кивнул головой, отдавая честь.  На голове фуражка отсутствовала, а значит под козырек по уставу не мог взять. Второй, тот что молодой, продолжал сидеть и смотрел мне  прямо в глаза. Восхищенно улыбался, по непонятной причине. Странное поведение. Мне стало не по себе.

— Капитан-лейтенант Тойво Кальюла. Прибыл с группой в количестве двух человек для поддержания боевой операции и личной связи с капитаном третьего ранга Анисимовым Алексеем Филипповичем. – У представившегося был легкий акцент, и я безошибочно определил, что отдававший раппорт, эстонец.

— Капитан третьего ранга, Анисимов Алексей Филиппович это я. О вашем появлении и цели мне ничего неизвестно было. Чем же обязан? – я старался придать голосу командирскую суровость.

— Докладывайте, Алексей, — обратился в сторону улыбчивого молодого человека Кальюла. Тот, медленно привстал, все по-прежнему не слетал с его лица веселый настрой.

— Деда? – воскликнул он. Я инстинктивно отступил, а матросы за моей спиной двинулись вперед.

— Кто вы такие? – удивляясь его поведения, спросил я. Парень казался невменяемым. С такими нужно вести себя особенно сурово. Не давать в разговоре слабины.

— Я, я так рад! – возбужденно пролепетал он. – Я твой правнук! – Какой бред! Парень просто, тронулся рассудком, пройдя через пространственно-временной тоннель. Да тут еще непривычные ему морской бой, зона обстрела. Шок боевого крещения, в армии и на флоте, — случай не редкий…

— Не понимаю вас, молодой человек. – сухо ответил я. – Мы не знакомы.

Парень не престал улыбаться. Он сел обратно и жестом пригласил меня войти внутрь. Сомнений не было, — штатский. Так несдержанно и нарушая субординацию, военный человек не поведет. Но я, принял приглашение. Прошел дальше.

То, что я услышал от него и Кальюкюла казалось невероятным. Однако, я поверил практически сразу. В последнее время, я стал верить многому, ибо мир вокруг менялся быстро и динамично. Сюжет моей жизни, перевернулся не так давно. Реальность, к которой привык изменилась, превратилась в  фантастический, вымысел. И все это воплощалось и материализовалось во вполне настоящие события: волколаки, с которыми предстояло еще схлестнуться, генераторы, тоннель, заклинившее, а потом прорвавшее незримый капкан время, и наконец остров этот таинственный и напичканный фрицами. Я сидел и слушал рассказ гостей из будущего терпеливо и внимательно. Не перебивал пытаясь уличить их во лжи, но старался отмечать про себя возможные неточности.

   Мы сидели втроем. Матросы и мичман провожавшие до каюты, оставили нас, не забыв аккуратно задраить дверь. Перед этим она вновь тихо скрипнула.

***

Хоть и тяжеловато нам стало жить потому, что я работал наравне со взрослыми, а Петро тоже заставляли делать иногда непосильную работу, но мы все-таки были довольны. Чтобы случилось бы с нами, если не приехал дедушка Савелий и не увез нас, наверное пропали бы, как выразилась бабка Пелагея, а тут хоть и работали много и тяжело, зато сыты, одеты и обуты. Я уже говорил, что у них было много рабочих лошадей, коров, овец, разной птицы, которой они и счета не знали. Говяжье мясо, свинина, баранина, гусятина, мясо уток и кур всегда свежее было и в достатке, ели сколько хотели. Вот в этой семье мы с Петей и жили до 1924 года, когда старший брат Николай вернулся со службы, нашел нас и взял нас с собой.

Поселились мы в том же поселке Пихтовый Ключ, откуда нас с Петей увез дед Савелий. Работа наравне со взрослыми, хорошее питание, чистый, здоровый сибирский воздух, все это положительно отразилось на моем здоровье. Я стал уже большой, рослый, мне уже шестнадцать лет. Вся работа по сельскому хозяйству стала хорошо знакомой. Мое достаточное по тому времени образование помогло в сноровке. Помню, как-то летом, в воскресенье, за столом, дядя Леонтий сказал, что Алешка не похож на городского, а пожалуй больше смахивает на деревенского, смышленого, удалого паренька. У него все кипит в руках. Я любил ездить верхом на лошадях и не только не боялся, а мне даже нравилось садиться на еще не обученную, почти дикую лошадь. Ни одна лошадь меня не сбрасывала, держался как клещ, в то время, как местные, такие же, как я пареньки летали вниз головой с таких лошадей.

Перед уходом от деда Савелия, дядя Леонтий сказал:

— Алеша, за твою хорошую работу, за твою удаль, бери две лошади какие тебе понравятся.

Я взял буланого коня, сильного, выносливого и конечно взял Игреньку, которого кстати сказать я и вскормил. Его мать задрали волки, жеребенку был один месяц. Это отличная верховая лошадь. Двух коров на выбор посоветовала мне тетя Ирина. А муки сказали, бери сколько вам нужно на первое время, когда кончится, приезжайте еще. Тетя Ирина нашла нам с Петей много разной одежды. Вообще дали нам всего много с чего можно начинать самостоятельную жизнь.

Вот за все Алёшенька, за то, что нас приютили, что дали нам всего много, я до сих пор благодарен этой хорошей семье, этим добрым людям.

Приехали мы в поселок Пихтовый Ключ. Где жить? Своей избы нет. Наша землянка обвалилась. В этом поселке жила с мужем старшая дочь деда Савелия – Екатерина, она только что перешла с мужем дядей Прокофием жить в новую избу, а старая изба пустовала. Они предложили нам эту избу, пока свою не сделаем и тут опять же помогла нам тетя Ирина. Узнав об этом, она приехала и помогла нам, вернее все сделала сама, чтобы в избе можно было жить не только летом, но и зимой. Так мы и зажили в новом – старом месте. Николай стал поговаривать о женитьбе. Нужна хозяйка, женщина. Я был уже большой и понимал, что так просто это не делается, что нужно присмотреться хорошенько к девушкам и как-то заикнулся ему, что хорошо было бы, если тетя Ирина навсегда осталась жить с нами. Не знаю, о чем они говорили, только через три дня тетя Ирина попрощавшись с нами уехала и сказала, что Николай плохой, и я больше к вам не приеду, а вы обязательно приезжайте к нам только без Николая.

Я спросил Николая, что случилось? Он грубо ответил мне, что не твое дело. С этого момента у меня появилась какая-то неприязнь к нему. Вскоре Николай привел какую-то женщину, не красивая, скуластая, сама маленькая, а рот и зубы как у лошади. Ни в какое сравнение она не шла с тетей Ириной.

Тетя Ирина стройная, красивая, добрая, а эта какая то грубая, маленькая и злая, как ведьма. Звали ее Степанида.

Начали мы жить самостоятельно, своим хозяйством. У нас все было с чего можно начинать жизнь. Весной посеяли много хлеба. Семена дал нам дядя Леонтий. Пшеница должна была уродиться хорошей. Я то уже знал толк в этом и умел определить, каков должен быть урожай.

Как то летом, во время обеда Николай повел разговор о хороших местах, где люди живут сладко и никакого горя не знают. Говорил он о Дальнем востоке.

Лично у меня давно, еще когда мы с Петей жили у деда Савелия, были планы, что когда буду большой, уеду жить в город и вот выслушав Николая меня потянуло поехать куда-нибудь и я согласился. Петя молчит. Потом уединившись, я спросил Петю согласен ли он, ведь все равно на вечно мы здесь не останемся. Петя на отрез отказался, говорит, что с этой змеёй я никуда не поеду, а ты как хочешь, я и один проживу, уеду в Ленинград.

На семейном совете было решено так: Пете оставить весь посев, избу, к тому времени мы уже успели обзавестись своей, и Игреньку, остальное все продать. Настал день отъезда, попрощавшись с Петей поехали мы на Дальний восток.

О Пете я долгое время ничего не знал, хотя и писал много писем, и только в 1939 году, когда я приехал а Ленинград на учебу в Высшее Военно-морское пограничное училище – узнал, что сразу после нашего отъезда на Дальний восток он продал все, что у него было и уехал в Ленинград. Там мы и встретились. Он работал на заводе «Большевик». Это, — бывший Обуховский завод, где еще при жизни работал наш Папа. У нас состоялся долгий разговор. Рассказать у него и у меня было о чем.

Приехали мы на Дальний восток в город Иман. Располагается он между Хабаровском и Владивостоком. Посмотрели как там живут люди и убедились, что никакие здесь пряники на деревьях не растут. Степанида сразу же встала на дыбы и затвердила одно – уехать обратно. Но как уехать? Деньги то почти израсходованы, ехать не на что. Время подходило к осени. Николай где-то договорился с местными охотниками и они приняли нас в свою компанию на промысел белки в тайгу.

Охотники мы оба были конечно липовые, но все-таки за сезон набили около шестисот белок. По возвращении с промысла, Николай продал беличьи шкурки по 1р. 45к. за штуку. Начались сборы в обратный путь.

Я отказался с ними ехать обратно.

Оставив мне часть денег, Николай со своей фрау уехал. Остался я один на самом краю света. Семья наша рассыпалась на три куска.

До сентября 1929 года я работал на разных работах. Зарабатывал хорошо. Один. Мне хватало с избытком. Одевался и питался я хорошо. Дурных привычек – как-то выпить с получки, поиграть на деньги в карты, весело гульнуть, я старался избегать, знал, что это ни к чему хорошему не приведет. В свободное время я много читал, и повышал свою грамотность.

Как-то на базаре в городе Имане я купил баян за 40 рулей и быстро научился играть. В деревне где я работал на лесозаготовках, был первым парнем. Ни одна свадьба без моего баяна не проходила и платили хорошо. Но не сиделось мне на месте, хотелось поездить, посмотреть побольше и поехал я во Владивосток. Не понравился мне этот город и махнул в Хабаровск. Работал ремонтным рабочим на железной дороге, потом устроился на завод Дальсельмаш[1] где и получил специальность токаря, по металлу.

В 1929 году, я был призван в армию на военную службу. Прошел медицинскую комиссию. Сказали, что здоров. Спрашивают меня – где хотите служить? Еще до службы я частенько и по долгу наблюдал за полетами самолетов и мне хотелось узнать, как это самолет летит и не падает и как летчик там сидит. Вот я сразу и ответил комиссии, что хочу в авиацию. Но меня не допустили, сказали, что двенадцать сантиметров лишний рост. Тогда самолетики были маленькие и я не подошел по росту. Посылали в арт.школу, но я отказался и попросился на флот. Так я стал военным человеком. Нас новобранцев направили в Краснознаменную Амурскую военную флотилию.

Речной монитор "Свердлов"
Речной монитор «Свердлов»

Я попал на монитор «Свердлов»[2]. Монитор – это военный корабль, хорошо защищен броней, с мощной артиллерией и хорошими маневренными качествами. Конструкция корабля очень удачная для плавания в условиях реки. Вскоре корабль, вместе с другими такими же кораблями участвовал в боях против белокитайцев во время конфликта на Китайско-восточной железной дороге (КВЖД) и мне молодому, еще можно сказать совершенно не обученному военному делу пришлось понюхать пороху.

Впервые, увидел я иностранного врага, когда в одной из бухт наш корабль окружили с разных сторон пять катеров противника. Открытые боевые действия в тот момент еще не велись, и все опасались провокаций.

Наш монитор попал в западню, окружили, навели орудия на нас, мы в ответ развели свои пушки в разные стороны. Стоим и ждем. Противник молчит, и мы не шелохнемся. Было страшно. Силы не равны. Наш монитор, не смотря на все боевые качества, продержался бы в этом бою не больше десяти минут. Зажали нас, будто в тиски. По радио связались с базой, запросили помощи. Противник сигнал наш тоже слышал, и дал нам проход.

После разгрома белокитайцев, все корабли вернулись в базу и нас молодых призывников списали с кораблей на берег в учебный батальон, где из нас в течении двух месяцев сделали людей похожих на военных.

После учебного батальона всех расписали по классам для обучения специальностям. Поскольку я до службы был токарем, меня назначили в класс мотористов, но я попросил учится на комендора (артиллериста) и моя просьба была удовлетворена. Окончив школу специалистов все мы были расписаны по кораблям. Я опять пошел на монитор «Свердлов» и начал службу уже специалистом.

Высадка десанта с речного монитора "Свердлов".
Высадка десанта с речного монитора «Свердлов».

Первый год службы на корабле был для меня очень тяжелым, и  не только для меня, для всех молодых специалистов. В этот первый год службы на корабле я иногда вспоминал свое тяжелое детство и думал, почему так тяжело складывается у меня жизнь. Я думал, что этой тяжести не выдержу, умру, но я Алёша выдержал, выжил, и показал, что я способный человек, что на меня можно положиться, что я в силах перенести любые тяжести флотской, корабельной жизни. Я очень хотел бы, чтобы ты Алеша стал офицером флота, офицером корабельной службы.

Хорошо помню период первого года службы. Проходили учебные стрельбы.  Каждый комендор получал личные оценки. Норма десять выстрелов. Нужно все десять тридцати семи миллиметровых учебных снарядиков положить в щит. На корабле был комендор – наводчик Пантелеев, который стрелял лучше всех. Из десяти снарядов он попадал в щит девять или восемь. Он считался на корабле лучшим комендором. Пришла очередь моя. Я встал к пушке. А до этих стрельб все наводчики тренировались на приборе специально сделанным для тренировок, я уловил одну истину, — в момент выстрела точно навести орудие. И вот когда началась стрельба я все десять снарядов положил в щит. Я торжествовал. Комсомольцы меня даже качали. Качать, — это значит, несколько человек берут и подбрасывают вверх, а потом ловят на руки и кричат ура. Так после стрельбы качали и меня. Вторую стрельбу я отстрелял тоже на отлично – десять попаданий. Третью тоже на отлично. А у лучшего комендора Пантелеева девять-восемь попаданий. У нас на корабле был библиотекарь Нестеренко. После каждой стрельбы он выпускал «молнию» в которой отражались результаты стрельб каждого комендора. У меня везде десять попаданий из десяти, а у остальных по девять, восемь и даже по шесть попаданий. Вот Нестеренко и написал такой стих: — Пантелеев себя «старичком» часто называет, (он служил уже по третьему году) вместо щита за молоком снаряды посылает, ну а тут из молодых Анисимов нашелся, нету выстрелов пустых, каждый в цель пришелся. После результатов стрельб «старые» моряки перестали посылать меня за обедом на клотик. Кроме того, я играл на баяне и в следствии этого я был «принят» в коллектив «старых» морячков.

Из личного архива А.Ф. Анисимова
Из личного архива А.Ф. Анисимова

Служба пошла полегче, я уже полностью освоился со службой на корабле, адаптировался.

По своей природе я всегда был аккуратным, морская форма ко мне очень шла. Я был сухощавый, жилистый, рослый. Все это вместе взятое колифнировало мне и товарищи стали меня уважать. Я был хорошим (по тому времени) футболистом. Ноги у меня сильные и однажды, во время игры, после моего удара по воротам, вратарь упал, и его увезли в госпиталь, мне было запрещено бить правой ногой по воротам. Во время игр я носил на правой ноге красную повязку. Но я и левой бил не хуже. Я играл левым крайним. Бегал я хорошо, усталости не чувствовал. Кончился первый год службы. Я был направлен в классы старшин. Там глубже, детальнее изучалась материальная часть и прививались командные навыки. После классов старшин, я стал командиром башни. Я сам не знаю, откуда и когда, у меня вродилось стремление всегда и везде быть первым, не в качестве зазнайства, или хвастовства, а так, просто, быть первым, без всякой корысти и всегда был в первых рядах лучших. Такой был настрой души. Это качество сохранилось у меня в течении всей двадцатишестилетней службы на флоте, когда уже был офицером и командовал эскадренным миноносцем «Прозорливый».

По третьему году службы у меня возникла жажда к учебе. Очень хотелось учиться. На флотилии была школа, по окончании которой, окончившие ее могли поступать в Высшее Военно-морское училище. Эта школа называлась – шкопотий — (школа повышенного типа). Я подал заявление и меня, после соответствующих экзаменов приняли. Срок обучения два года. Уже по четвертому году службы я окончил эту школу с хорошими оценками, но учиться в военно-морское училище я не поехал, хотя комиссар корабля Королев настоятельно внушал мне поехать, говорил, что из меня получиться хороший командир.

Я хотел демобилизоваться с флота и уехать в Питер, но агитация комиссара и артиллериста корабля подействовали и я остался на один год сверхсрочной службы и был назначен главным старшиной комендоров. По истечении срока я демобилизовался и буквально через два дня после демобилизации я вновь был завербован на службу в морские погранвойска. Романтика потянула поплавать на океане. До этого плавание проходило по реке, берега рядом, а тут море, океан, и я согласился и уехал в город Владивосток, и был назначен на погранично-сторожевой корабль «Дзержинский», где и прослужи в должности главного старшины, а потом командира зенитного дивизиона корабля. Это довольно высокая должность для человека не имеющего нормального высшего военно-морского образования.

Из личного архива А.Ф. Анисимова
Из личного архива А.Ф. Анисимова

Прослужив до 1939 года, по настоятельному совету командира корабля капитана 2-го ранга Котова Ивана Федоровича, комиссара корабля Королева и артиллериста Ненашева я поехал в Ленинград сдавать экзамены на параллельные классы Высшего Военно-морского пограничного училища.

Приехав в Ленинград, в училище, я вместе со всеми стал сдавать выпускные экзамены. Экзаменационная комиссия строго и жестко спрашивала все, что положено было знать будущему курсанту. Поступающие в училище сдавали экзамены по четырем предметам. Математика, физика, русский язык – письменно, и история – устно. Я экзамены сдал – две тройки и две четверки. Меня может быть и не зачислили бы в училище, но помогла характеристика, написанная на меня командиром корабля. Я стал курсантом.

Пошла учеба. Свободного времени не было. Весь распорядок дня был расписан по минутам. В начале тяжеловато было и я вспомнил первый год службы на корабле и подумал, что ведь так и быть должно, ведь нас готовили быть офицерами.

Я взял себя в руки и дело пошло на лад. Учиться мне было, по сравнению с другими легче, многое из преподаваемых предметов я знал, научился от командиров плавая на корабле.

Весной 1941 года все училище выехало на летнюю практику в город Шлиссельбург где и застала меня война.

22 июня 1941 года в 03 часа фашистская Германия нарушив договор о ненападении, вероломно напала на нашу страну.

На тот момент, я учился на третьем курсе, и был в звании младшего лейтенанта.

В пять часов утра, кто-то крикнул: «- Ребята, вставайте! Война!». Все мы, принялись оформлять рапорта. Написали огромную кучу. Нас было, около двух сот учащихся.  Начальник училища посмотрел, на нас и приказал комиссару собрать митинг в девять часов утра. Вытащил все эти рапорта, показал, порвал их все. Выбросил, и сказал: «- Ни слова, и не звука. Пойдете учиться. Когда нужно, будет приказ. Пойдете».

 

 

***

Я офицер, и я на войне. Я имею право рисковать людьми и даже отправить их на убой могу, если того потребуют обстоятельства. Могу, но не буду. Мудрость войны — в тактике, в расчете и технологиях. Два катера, разрезая барханы волн, несутся вперед. На одном из них я. За собой расстилаем дымовую завесу, но идущие следом знают маршрут. Берег незнакомый. Карты глубин нет. Наши катера тянут тралы, упорно грабя прибрежье в поисках мин. «Рогатых» не видно, и нам везет. Что-то скребет левый борт, и я напрягаюсь в ожидании разрыва. Секунды тишины… Это не мина, но тогда что? Быть может, нервы, и скреб — лишь их обман? Быть может…

За штурвалом стою лично. Кальюла — я взял капитан-лейтенанта с собой — в отсеке мотористов. Алексей — все никак не могу поверить и представить, что он мой правнук — на палубе. Место опасное в случае натыкания на мину, да и хорошо простреливаемое с берега. Если бы не дымовая завеса, или, как ее называют американцы – «туман войны», ничто не скрыло бы паренька от пуль с острова. Но правнук не трусит. Легкомысленный как необстрелянный дурак? Может, просто заставил себя не думать об опасности? Исправно кидает буи, отмечая фарватер. Я не мог не взять его. Контр-адмирал Панцирев поверил мне. Отпустил из-под ареста обоих: Алексея и Тойво. Отдал в мое распоряжение. Я человек в эскадре непоследний, авторитетный. То, что Постников разработал страховочный вариант с отправкой второго генератора и приобщил к нему людей из времени, которое настанет через пятьдесят лет, я не сомневался. Ведь мог он узнать или просто допустить, что произошло нечто непредвиденное. Потому и ввел в театр военных действий наших «партизан».

[1] В 1900 г. в Хабаровске было начато строительство окружных оружейных артиллерийских мастерских Приамурского военного округа. 8 ноября 1902 г. мастерские приступили к работе. В 1912 г. они были преобразованы в Хабаровский окружной арсенал. Дальнейшие переименования: с 1922 г. — Хабаровский завод сельскохозяйственных машин и орудий АО «Дальсельмаш», с 1927 г. — Дальневосточный завод сельскохозяйственных машин и орудий «Дальсельмаш», с 3 ноября 1934 г. — Хабаровский государственный механический завод имени В. М. Молотова, с декабря 1936 г. — завод N 106, с 24 февраля 1956 г. — Хабаровский завод сельскохозяйственного машиностроения «Дальсельмаш» имени В. М. Молотова, с 5 ноября 1957 г. — Хабаровский завод сельскохозяйственного и дизельного машиностроения «Дальсельмаш», с 1960 г. — Хабаровский дизелестроительный завод «Дальдизель».

  С 1 сентября 1933 г. завод находился в ведении Народного комиссариата тяжелой промышленности СССР, с 1936 г. — Народного комиссариата оборонной промышленности СССР, с 1939 г. — Народного комиссариата ( с 1946 г. — министерство) вооружения СССР, с 1953 г. — Министерства оборонной промышленности СССР, с 1956 г. — Министерства тракторного и сельскохозяйственного машиностроения СССР, с 1957 г. — Хабаровского совнархоза, с 1965 г. — Министерства тяжелого, энергетического и транспортного машиностроения СССР, с 1986 г. — Министерства тяжелого машиностроения СССР.

  Завод «Дальдизель» специализировался на выпуске судовых агрегатов, а также, танков и противотанковых пушек (1937, 1938 гг.), разработкой и испытанием батальонного миномета, миномета с миной, пушек ОБ-25 (1940 — 1946 гг.) приемкой и оценкой трофейного имущества (1946 г.).

  В соответствии с Указом Президента РФ от 1 июля 1992 г. N 721 завод стал АООТ «Ордена Трудового Красного Знамени завод «Дальдизель», 2 августа 1996 г. АООТ преобразовано в ОАО «Ордена Трудового Красного Знамени завод «Дальдизель».

  Решением Арбитражного суда Хабаровского края от 5 апреля 2004 г. ОАО «Ордена Трудового Красного Знамени завод «Дальдизель» было признано несостоятельным (банкротом), открыто конкурсное производство, назначен конкурсный управляющий.

[2] Корабль был заложен 14 августа 1907 года на Балтийском заводе Санкт-Петербурга как бронированная речная канонерская лодка под именем «Вьюга». Корабль был частями перевезён на Дальний Восток, где был собран и 29 июня 1909 года в посёлке Кокуй на реке Шилка спущен на воду.

14 сентября 1910 года корабль вошёл в состав Амурской речной флотилии. 24 апреля 1922 года корабль был переименован в «Свердлов». В 1928 году был проведён капитальный ремонт, после чего корабль был переклассифицирован в монитор. В 1934—1935 годах был проведён второй капитальный ремонт с модернизацией.

Начало Советско-японской войны монитор встретил в составе 2-й бригады речных кораблей в протоке Нижне-Спасская, в районе сосредоточения. Корабль принимал участие в овладении городами Фуюань и Гайцзу, после чего соединился с кораблями 1-й бригады и принимал участие в боевых действиях на реке Сунгари. 30 августа кораблю было присвоено гвардейское звание. Вооружение: артиллерийская установка главного калибра: 1-152/50 — 4 шт., боекомплект: 600 и 200 в перегруз. Артиллерийская установка зенитного калибра ближнего боя: 1-37 70-К — 2 шт., боекомплект 3000 и 200 в кранцах. Зенитные пулемёты: 1-12,7 ДК — 2 шт., 1-12,7 ДШК — 2 шт. Корабль мог принять на борт: три танка Т-26;

10 76-мм орудий 1927 года (780 кг); 15 45-мм орудий (425 кг); 5 122-мм гаубиц (1485 кг)

войск — 350 человек. Тактико-технические элементы: Прибор управления стрельбой главного калибра схемы Гейслера, обеспечивающей прицельную наводку орудий. Дальномеры: ДМ-4, ДМ-1,5, ДМ-0,7.

Для противоминной защиты от 13 до 93 шпангоута — второе дно, от 22 до 93 шпангоута — бортовые переборки. Главная энергетическая установка — два дизеля 38-КР-8 мощностью 800 л. с. и два 38-В-8 мощностью 685 л. с. Вспомогательный котёл системы Вагнера паропроизводительностью 350 кг/ч.

Движители: четыре трёхлопастных гребных винта, два электродвигателя реверса гребных валов ГП-58-12 мощностью 126 кВт. Запас топлива, т: нормальный — 90, полный — 100, наибольший — 103, мазут для котла — 22, Запас воды — 1,5 т, Время подготовки машин к походу: нормальное — 12 минут

экстренное — 5 минут, Источники электроэнергии: два дизель-генератора Д-58-8 мощностью 126 кВт, три дизель-генератора МП-545-2/3 мощностью 41 кВт; три дизель-генератора ТП-14 мощностью 11 кВт; напряжение 110 В постоянного тока. Пожарные насосы: два центробежных насоса производительностью 30 т/ч при давлении 18 кг/см². Водоотливные средства: 12 водоструйных эжекторов производительностью 80 т/ч при давлении 18 кг/см². Плавсредства: катер с мотором ЗИС-5, два шестивёсельных яла. (Википедия).

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *