ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 61-80

ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ. ВТОРАЯ ЧАСТЬ. СТРАНИЦЫ 61-80

Иного объяснения, кроме как тонкого промысла начальников из военно-морской разведки, и быть не может. Как не могло быть никакой «Шпионской книги», оставленной мною для правнука. Его ввел в игру некто другой. Постников? Скорее, именно так. Комбинация сложная и непонятная. А разрешить ее можно лишь по возвращении, когда на базе будем производить «разбор полетов», если доживем, конечно. Панциреву я объяснил просто — эти двое, наши люди, пришли, чтобы помочь. Отправлены по ведомству военно-морской разведки, и там виднее, как нужно было поступить. Доставили второй генератор перехода, — и это последнее было чистой правдой — теперь до возвращения поступают в мое распоряжение. Если контр-адмирал не будет против, я возьму их под свою ответственность. Панцирев против не был.
Мы шли, а берег смолк. Затаился. Стихло все там. Ни одного выстрела, никакого движения. Нас ждали, нас подпускали ближе. А катера постепенно снижали и снижали скорость. Мины у берегов все же нашлись. Нашему катеру на тралы попались две контактные, соседу, идущему в нескольких кабельтовых левее, — одна. А вот и берег. Стоп машины! Теперь малый разворот! Управлять катером, когда экипаж всего три человека, не так легко. На соседнем КТЩ также трое. Медленно разворачиваемся на левый борт, потом еще левее и отходим назад. Тралы пришлось отцепить вместе с минами. Притопили на глубине неподалеку. Теперь не достать, но не всплывут со дна и мины. Позже их расстреляют из орудий.

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

При отходе, на выворачивании в петлю, крутую и дерзкую, по нам долбанули. Одиночный выстрел, но наводка точная, прямо в упор по винтам! Наш катер отходит вторым и прикрывающим. Теперь не отходит уже, а медленно откидывается назад. Где-то под водой слышен треск бортовых переборок. Нос поднимается, будто ракета, готовая к пуску. Алексей, я вижу его в окно, катится по палубе, неуклюже хватается за леер и виснет на нем. И тут второй выстрел, второе попадание, прямо по зенитной установке! Взрыв мощный и сокрушительный! Назад дороги нет и вперед тоже! Только вниз, на дно открыт путь, но нам рано еще туда.
Появился Тойво. Преодолевая страшный крен, ползет по палубе к правнуку моему, и я делаю попытку покинуть рубку. Пальцы скользят по металлу. Пламя везде и вокруг! Катера как боевой единицы больше нет, но задача выполнена, проход от контактных мин расчищен. Узкий, но надежный. А с моря уже молотит по острову артиллерия. Аккуратно. Отвлекли от нас внимание на себя, не дали прицелиться врагу в третий раз.
Нас прикрыли огнем. Я не вижу, что впереди. Дымзавеса покрывает и море, и берег. Немец стрелял по звуку нашего двигателя и промашку не допустил. Еще немного, и стихнет канонада с моря, там не рискнут попасть по своим. Катер, что шел рядом, уже где-то далеко. Они не видят нас, но сила взрыва очевидна, и где-то впереди уже скинули спасательные круги. А позади, откуда только что пришли мы сами, уже выступает темная тень «морского охотника».
И в это время я с трудом достигаю места, где еще мгновение назад держались Алексей и Тойво. Прыгаю вниз вслед за ними, и меня накрывает волной. Борт тральщика рядом скользит вниз. Теперь — быстрее работать руками, чтобы не всосало, не увлекло вслед за металлическим телом корабля вглубь. Кто-то кричит. Гул не дает различить голоса.
Со стороны острова затрещал пулемет. На шлюпках и просто вплавь с автоматами наперевес уже двигаются к заветному берегу краснофлотцы. Первая волна штурма началась.
Промокшая одежда манит вниз, туда, где смерть. Распираю легкие свои воздухом, как только могу, насколько хватает сил. Дрыгая ногами, скидываю ботинки, выскальзываю из кителя. Брюки не снять. На ремне — кортик и наградной револьвер в кобуре. Оружие не брошу никогда. С трудом вынырнул, хватанул воздух еще раз. Просвистев, мимо ушли в глубину шальные пули. С берега меня не видно, и немцы отправляют заряды в туман наугад. Штурмовикам из авангарда несладко сейчас. Бьют по их душам, но укрывает спасительный туман войны.
— Скидывайте одежду! – кричу я в надежде, что буду услышан Алешкой и Тойво. Ну, хоть кем-то… Ответа нет. Ждать и барахтаться просто так бессмысленно, и я ныряю вперед к острову, вслед за теми, для кого расчищал путь.

***

До училища, на корабле, я командовал зенитным дивизионом, а в училище по теории стрельбы у меня были отличные оценки. Начальник училища капитан 1-го ранга Садников знал об этом и 27 июня 1941 года, то есть на пятый день после начала войны, он вызвал меня к себе и говорит: «Вы артиллерист-зенитчик. На МО-262 нужен артиллерист. Вы назначаетесь артиллеристом на «морской охотник» -262. Сколько времени вам нужно для сборов?» А я сказал, что не больше часа. Я вышел, собрал, что было нужно, и прибыл на корабль. Тут же вышли в Ладожское озеро и вошли в состав Ладожской Военной флотилии Краснознаменного Балтийского Флота.
С этого момента, с 27 июня 1941 года, началась моя фронтовая жизнь на озере Ладожском в составе КБФ .

Сторожевой катер типа МО-4
Сторожевой катер типа МО-4

Прошло несколько дней, и наш «морской охотник» вместе с другими кораблями послали на снятие морского десанта с острова Лункулансаари. При подходе к острову мы подобрали около сорока человек, плавающих кто на доске, кто на плотике, связанном из бревен. Все раненые, перевязанные, сквозь бинты просачивается кровь. Тут я почувствовал, что эта война безжалостная, звериная. Недалеко от берега плавала еще группа наших бойцов, и мы направились к ней, чтобы взять на борт. Финны обрушили на нас артиллерийский огонь. Командир «морского охотника» старший лейтенант М.А. Кудрявцев стал поворачивать на обратный курс. Я сказал ему, что товарищ командир, как же, люди остаются, ведь до них совсем близко. Ему, видимо, стало совестно, и он повернул «морской охотник» к людям. Подошли, на плоту восемь человек, среди которых был капитан. Голова у него вся перевязана, а бинт красный от крови. Он был без сознания. Подняли всех на борт, поставили дымовую завесу, так как обстрел продолжался, и пошли полным ходом дальше от берега. В корму попал снаряд, убило одного матроса, возник пожар. Я взял шесть человек матросов, и начали тушить огонь. Потушив пожар, я побежал на мостик, доложить командиру, что пожар потушен, и вдруг взрыв на мостике. Командир «охотника» старший лейтенант Кудрявцев и рулевой лежат мертвые. Первый раз увидел я разорванное человеческое тело. «Охотник» покатился вправо, я встал за руль и лег на курс от берега. Пришли на остров Валаам. Всех подобранных на воде с корабля сняли, а командира катера и рулевого мы похоронили. Я вступил в командование «морским охотником». Впоследствии, уже в должности командира корабля, пришлось выполнять различные задания.

Восемнадцатого августа 1941 года во время высадки учебно-тренировочного десанта на остров Валаам на нас налетели восемнадцать финских двухмоторных бомбардировщиков типа «А-Блэкхейм» и крепко потрепали. Я вел огонь по самолетам из двух 45-миллиметровых пушек и сбил три самолета. Стрельба велась табличным способом «попок» по зенитным целям .

В конце августа мне было приказано доставить радиостанцию в Сортавала сухопутному командованию.
Проход в Сортавала узкий, местами пятнадцать-двадцать метров, по обоим берегам небольшие сопки. Пока я шел в Сортавала, финны, сломив сопротивление наших войск, вышли к берегам этого пролива, а на сопках подготовили пушки. Я об этом ничего не знал и, доставив радиостанцию по назначению, пошел обратно, не подозревая об опасности. Уже при выходе меня обстреляли с двух сторон, вплотную. Я включил самый полный ход и приказал поставить дымовую завесу, но было уже поздно. Прямой наводкой с близкого расстояния мой «морской охотник» был уже практически расстрелян. Семь прямых попаданий, и половина команды убиты, два мотора – бортовые – заглохли. Корабль горит. На одном моторе я прошел как мог дальше от финнов. Оценив безвыходность положения, я направил корабль ближе к берегу, но дойти до берега не удалось. Вся корма корабля погрузилась уже в воду, и тут заглох третий мотор. До берега оставалось около ста метров .

***

До берега оставалось около ста метров, а может, меньше. В дыму разве поймешь? Из ниоткуда прямо перед глазами выплыло тело. Труп. Нательник в крови и разодран. Во время войны я повидал таких картин немало. За матросом идет по воде красный шлейф, дыра на всю спину. Попали в живот, или грудью принял он смерть? Развернул тело. Так и есть. Лицо незнакомое. Задерживаться нельзя. Вплавь дальше. Тут и там стоны, крики, стрельба и всплески. Моряки упорно сквозь свинцовый ветер гребут к берегу. А там уже перекрестный огонь, там рукопашная и первые черные ленточки овладели германским окопом. Наши уже на острове.
Под ногами проступила твердь. Дно острое, каменистое. Нога напоролась на камень, сочится кровь, я чувствую тупую боль. Это пустяки. Теперь бы до окопа и товарищам помочь. А еще нужно найти Лешку и Тойво. Не может быть, чтобы все так вот кончилось для них, едва успев завертеться. Воды по пояс уже. Прибрежное дно идет быстро вверх. Высаживаются и бегут мимо краснофлотцы. Все в тельняшках. В бушлатах и фланелевках никто в воду не прыгнул. Подошли шлюпки. Тени, едва различимые, где-то рядом и мимо… Вот и я на берегу, а сил почти нет уже. Куда бежать, и кто здесь командир? Ни одного офицера не вижу. Одни тельняшки.
— Ну, матрос, что стоишь? Вперед двигайся! – орет мне кто-то рядом. Молодой офицер. Я понимаю это только по его командному голосу и пистолету «ТТ» в руке. Лицо и тельник вымаран в глине и песке. Стоит, приклонившись на коленях, пытаясь свободной рукой прочистить глаза. Проморгнул и распознал во мне офицера.
Спохватился.
— Виноват!
А мне уж не до него. Устремляюсь вперед. Офицер был все же прав.
Дымзавеса пеленает остров, ту его часть, где высаживается десант. Отовсюду слышатся крики на русском, украинском, немецком, еще на каком-то… Всплывают из тумана трупы и живые мелькающие тени. На мгновение показалась вражья тень, блеснула немецкая каска. Я отсылаю в ту сторону выстрел. Попал ли? Ничего не разобрать в этом тумане. Все тут смешалось. Такого остров еще не видел. Стоял одиноко и тысячелетиями взращивал фауну и флору. Потом пришли люди, а следом за ними — огонь и смерть, массовая и губительная. Стоп! К черту размышления и философию! Не до них! Действовать! Не зевать по сторонам!
На песке проступил барахтающийся комок. Силуэт — не силуэт, одни тени. Приближаюсь. Припал, дабы разглядеть поближе. Моряк наш лежит, беспомощно выхватывает в пространстве рукой не то воздух, не то пытается еще зацепиться за китель того, кто над ним. Нет воздуха! Последние конвульсии тела! И тот, что сильнее, душит его, вжимает, вкапывает голову в песок и рычит, не то от удовольствия, не то от безумия своего, помешавшись от происходящего вокруг.
Стрелять нельзя. Прошью обоих.
Но сейчас, сука! Сейчас…
Ножны кортика заклинило от песка.
Сука же ты! Подожди…
Вот оно! Поддался кортик, полез. Обнажил холодную и бескомпромиссную сталь. Это только кажется, что убить трудно. Блеф! Родить человека — это трудно. Воспитать его, внушить простые истины — это трудно… Сталь входит в шею легко, как в масло. Никакого сопротивления. Был бродяга и…
Тело вздрагивает. На мгновение замирает от болевого шока и неведомого ранее чувства. Расслабляется хватка, и солдат медленно обваливается вниз. Я все еще удерживаю рукоять, и шея, будто нехотя, освобождает из себя лезвие. В артерию попал? Кровь выхлестывает фонтаном, с каждым импульсом еще рабочего сердца. Но враг не спешит умирать. Заносит руку и вжимает ладонь в рану, наивно выгадывая последние мгновения и продлевая муки. Затем как-то неестественно поднимается вполоборота ко мне. Его глаза! Я никогда не видел такие глаза! Так близко! Боже, что это? Разве может такое быть? Или успело залить кровью?… Всаживаю два выстрела. Вплотную в лицо. Теперь можно. Голова разлетелась, как перезрелый арбуз, брызгая мозгами на песок, на тельняшку мою и того, кто зарыт почти и весь обмяк. С мгновение здоровенный детина все еще на ногах. Выбросив руки вперед, он будто пытается нащупать меня, ухватить и поволочь вслед за собой в преисподнюю. Становится жутко даже мне, успевшему повидать в жизни немало всякого. Но силы уходят. Шаг в мою сторону, и тело валится вновь, теперь уже навсегда. Невероятной силы противник! Но это определенно человек, не волколак. Вот только его глаза…
Мгновение, и из тумана прямо на нас вырывается кто-то еще. Штык немецкий, я вижу его быстрее всего. Все ближе и ближе. Прямо ко мне.
Стреляю. Осечка! Подмок патрон. Неужели все так? Жму еще раз. Выстрел. Хорошо, что-таки не сменил наган на «ТТ». Пуля останавливает врага. Досылаю в него еще две, и барабан пуст. Штык меняет траекторию, путаются ноги врага, и тело оседает вниз. Опять повезло!
Встряхиваю морпеха, бью по щекам.
— Жив, товарищ!?
Тот кряхтит, кашляет, сопит и пытается что-то сказать, но лишь кивает головой — мол, жив, спасибо. Откуда этот матрос? К какому кораблю приписан? Не знаком мне. Но может, виделись когда. Да мало ли их тут разных, знакомых и не очень, и вот как этот — неведомых вовсе… Я продолжаю его бить ладонью по щекам, пытаясь привести в чувство, и моряк медленно ведет рукой, приподнимается. Будет жить. Но нет времени на болтовню, и я подхватываю свой кортик, бегу дальше и вперед. Так и не запомнил его лица. То обычная военная история.
Из глубины чужого леса разнесся длинный и протяжный вой.

***

В последних числах августа доложил обо всем начальнику училища капитану первого ранга Садникову и комиссару училища капитану второго ранга Бару Д.Г., они сказали, что ваша боевая деятельность будет вписана славной страницей в историю училища, а сейчас будем продолжать учебу. К этому времени немцы вплотную подошли к Ленинграду.
Началась учеба уже не в нашем училище на улице Труда, 8, а в Высшем Военно-морском училище имени Фрунзе, куда наше училище было передислоцировано вследствие сильного разрушения здания. Начались занятия. Это пародия на занятия, а не занятия. В голове единственная мысль – покушать. Пришли мы обедать. Стоит тарелка с рисовым супом. Сверху плавают три-пять блесток жиру, а рис, если весь выловить из тарелки, то чайная ложка не наберется. Какие там занятия. Лекции профессоров пролетают сквозь уши, и в голове ничего не остается.
Вскоре после начала занятий я был вызван к комиссару училища. Он спросил:
— Где ваша семья?
— В Петергофе.
— Вот машина. Немедленно семью эвакуировать.
Я взял машину, приехал к жене и детям. На разговоры времени не осталось. Буквально за пять, за десять минут, сколько успели, покидали вещи в скатерть и простынь. Связали узелки. Швейную машинку оставили, не до нее. Потом эшелон. Через пять минут отправка на Свердловск. У местных в эвакуации тряпки были, а шить мало кто умел. Анечка потом долго сожалела по швейке .
После войны с семьей я встретился в 1946 году в августе месяце.

Учиться не пришлось. Второго сентября, на третий день после возвращения с Ладоги, был получен приказ командующего Балтийским флотом адмирала Трибуца В.Ф.: из курсантов училища сформировать отдельный истребительный батальон и направить на передовую.
Нас переодели в сухопутное армейское обмундирование и направили в район Ивановских порогов. Заняли позиции на так называемом «устьтосненском пятачке». Впоследствии он вошел в историю защиты Ленинграда как самый стойкий, не позволивший фашистам продвинуться вперед ни на один метр.
Командиром вновь сформированного отдельного истребительного батальона был начальник училища капитан первого ранга Садников, комиссаром капитан второго ранга Бару Давид Григорьевич. Я был назначен командиром пулеметного взвода.
Именно тогда с близкого расстояния я впервые встретился с врагом лицом к лицу. От наших пулеметов его отделяли метров тридцать.
С начала сентября и до конца декабря 1941 года взводом было уничтожено сто пятьдесят шесть фашистов. Кроме того, по договоренности с командиром соседнего артдивизиона я корректировал артиллерийский огонь. Так, уничтожены три минометные батареи немцев, которые непрерывно обстреливали наши позиции. За этот период мы понесли невосполнимыми потерями семнадцать курсантов.

В конце декабря 1941 года наш батальон сменили армейские части.

В Ленинграде продуктов уже не было. Даже на фронте, на передовой, давали на сутки столько продуктов, что если за один раз скушать весь суточный рацион, то лишь немного утолишь голод.
Когда прибыли с фронта и пошли помыться в бане, я взвесился на весах. Мой вес до войны долгое время колебался в пределах семидесяти пяти – семидесяти восьми килограммов. Рост сто семьдесят шесть сантиметров. Это нормальный вес, а тут я не поверил своим глазам – пятьдесят четыре килограмма. Пошел обедать в столовую. Дали сухарик в пол-ладони и опять такой же рисовый суп. Этот суп я и сейчас помню. Тяжело было переносить голод.

По возвращении нам было объявлено о начале эвакуации из Ленинграда. Теперь тут было не до учебы. Здание нашего училища превращено в груды камней. Всех наших курсантов, а также курсантов Высшего Военно-морского училища имени Фрунзе начали готовить к отправке в город Баку, в Каспийское Высшее Военно-морское училище.

28 декабря 1941 года мы тронулись в путь из Ленинграда.
Пешком через Ладожское озеро Дорогой Жизни до Тихвина. Примерно за пятьдесят-шестьдесят километров до Тихвина дорога проходит лесом. Я был назначен командиром передовой группы, состоявшей из двадцати человек курсантов. Вооруженные винтовками и двумя пулеметами, мы шли в голове всей группы. Эта предосторожность была предпринята на случай столкновения с немцами, которые могли оказаться в лесу.
За несколько дней до нашего прихода здесь шли сильные бои за освобождение города Кингисепп. Идя дорогой, мы много видели немецких трупов в разных позах. Кто лежит в стогу около дороги, кто на корточках сидит, прижавшись к дереву, и все закоченелые. Они хотели взять Ленинград, а нашли себе могилу под Ленинградом. В город Тихвин мы прибыли на третий день после его освобождения. Здесь мы отдохнули немного, пока был сформирован железнодорожный эшелон для нас. Помылись в бане, довольно скоро покушали гороховый суп, погрузились в теплушки и двинулись в Баку.
В конце января 1942 года мы прибыли в Баку, в училище. Встретили бакинцы нас дружно. В первую очередь отвели в столовую, а там все тот же бульон и щепотка риса на дне. И хлеб черный. Мы сидим, плачем. Как же так? Из Ленинграда вышли, пробирались с потерями, дошли, и все сначала – голодом морят, будто смеются над нами. Кто-то не выдержал, стол с посудой опрокинул, заорал. Его схватили бакинцы, удерживают. Появился начальник медицинской службы. Смотрит на нас и тоже плачет. Говорит: «Потрепите, родненькие мои! Нельзя вам, никак нельзя сейчас много есть. Умрете тут же от заворота кишок. Желудки-то ваши совсем сжались, места в них мало. Постепенно рацион увеличивать будем, а сразу нельзя».
И в тот день мы ели бульон с рисом, но был еще и хлеб, черный и вкусный. Занятия пока не проводили.
На десятый день мы уже ели сколько хотели. Не ели даже, а жрали и хавали как только могли. Это сейчас стыдят, мол, «хавать» – слово нелитературное. А тогда оно литературным для нас было, потому что иначе и описать нельзя то, как мы жрали. Давясь, трясясь над едой, как стадо свиней, и плача от стыда и собственного унижения. И те, кто нас кормил, плакали вместе с нами, невзирая на погоны, которые вроде как не позволяли давать волю чувствам.
Курсанты понемногу начали набирать прежний, довоенный еще вес, в форму телесную приходить. Но год еще по злой и засевшей где-то глубоко в подсознании привычке мы собирали по столовой и уносили с собой, пряча в постели, хлеб и булку. Съедали эти запасы по ночам, оставляя лишь крошки, но и те доедали после. Это стало нашим пороком, дурной привычкой, вроде махорки, от которой невозможно избавиться сразу. Все нашу беду прекрасно понимали. Поначалу втолковывали, что опасаться нечего и можно в любой момент придти в столовую и взять еды сколько хочешь, но мы набирали и прятали хлеб все равно. И тогда нам дозволили, закрыв глаза на этот наш проснувшийся из глубин, древний животный инстинкт сохранения пищи.

В Баку тихо, никакой стрельбы, вражеские самолеты не летают над головой и не бомбят, вообще не чувствуется никакой войны. Началась настоящая учеба. Я был уже на третьем курсе.
В середине июля мне сказали, что я допущен к выпускным государственным экзаменам вместе с курсантами четвертого курса. Государственный экзамен я сдал, и приказом ГК ВМФ СССР адмирала Кузнецова Н.Г. я был назначен в распоряжение штаба Волжской Военной флотилии. В это время в приволжских степях и на Дону уже бушевала Сталинградская битва.
Где-то во второй половине августа сорок второго года я прибыл в Ульяновск, где располагался штаб Волжской Военной Флотилии. Доложил о прибытии, мне сказали, что ждите назначения. Ждал я около десяти дней. Второго сентября меня вызвали в штаб. Там сообщили, что я назначен командиром отряда минных катеров. Что это за катера, я не представлял.
Получив нужные документы, я отбыл в город Горький, где был сформирован наш 2-ой отряд минных катеров типа «Ярославец». Это полукилевые катера. Вооружение: ракетная установка М-8 («катюша»), 24-миллиметровая зарядная и три крупнокалиберных пулемета ДШК.
По прибытии на место я встретился с капитаном второго ранга, фамилию теперь не помню, знаю, что он из подплава . Капитан тот приказал следовать под Сталинград в распоряжение командира северной группы катеров капитан-лейтенанта Аржавкина А.Ф.

***

Я отыскал его в окопе. Тойво лежал на сухом песчанике неподалеку. Форма мокрая вся и в песке. Хм, не скинул, значит, форму… Так и плыл… Дышит тяжело. Оно и понятно. Выбился из сил. В руках «ППС». Приткнулся спиной к мягкому и не успевшему охладеть трупу унтершарфюрера Ваффен СС. Погоны с черно-белой полосатой окантовкой, значит, из инженерных войск или сапер. Похлопал Тойво по плечу. Он поднял голову. Взгляд долгий, суровый. Кивнул и ничего не сказал. Я прошел чуть дальше.
Мертвецы тут и там. Кого пулями, кого шрапнелью скосило, кого штыком… Немецких больше, наших чуть меньше… Стонали и дергались раненые. Суетились санитары, не обходя вниманием ни наших, ни чужих. Алексей притулился у костра, в группе молчаливых и угрюмых краснофлотцев. Выигранный бой, как и тогда, на большой войне, не внушал никому ни радости, ни веселья. Правнук придерживал трофейный «штурмгевер» образца сорок четвертого года. Штука неплохая…
— В бою достал? – спросил я, тихо подойдя сбоку. Моряки повели на меня взгляды. Вид офицера с револьвером и окровавленным кортиком никого не удивил. Здесь все такие, все в крови и грязи.
— Матросы дали.
— Сам убил кого?
— Нет. Добрались с Тойво до берега из последних сил. Я полз уже по песку, кругом бежали и кричали. Падали, потом снова поднимались, а я все лежал, – слова звучали из уст потомка как-то стыдливо, — потом ничего не помню. В сознание пришел, когда пеной от волны обдало. После сюда приволокли, к костру этому.
— А Тойво?
— До берега доплыл и в атаку повел бойцов. На нем форма офицерская, возраст еще. Крикнул: «За мной!», и под пули… Первым в окопы ворвался. Это все говорят. Силен дед! Автомат достал. Мертвым оружие ни к чему.
Правнук мой, еще час назад улыбчивый молодой человек, казалось, теперь не то повзрослел, не то уже постарел лет на десять. Ушло былое веселье. Растрепалось по соленым волнам, пропахшему порохом и дымом ветру, да ушло в напитанный кровью грубый песок. Рассеивался туман. Прояснялось…
Я смотрел на берег, на все новые шлюпки, подходившие теперь спокойно, не торопясь и без страха быть атакованными. Вторая волна десанта высаживалась по-флотски организованно, без суеты. Командовали офицеры. В обратный рейс на шлюпки брали раненых.
— А вы убили? – Алексей обратился ко мне на «вы». На флоте нет родственников. Молодец. Понял все сразу, без устава, а может, где-то осознал свою беспомощность перед нашим суровым миром, понял, наконец, что не его это мир, чужой.
— За дымом не разглядеть… — детали ни к чему. Подробности вспоминать не хотелось. Правнук кивнул. Для него это что-то значило. Может быть, считает меня теперь убийцей-психопатом, которому убивать – все равно, что орехи грецкие колоть?
— Как жить-то теперь дальше будем? – спросил не то у меня, не то у матросов, не то у себя самого Алексей.
Кто-то из моряков слега приподнял брови. Легкое удивление. Остальные же не отреагировали никак. Не первый раз сидят у костра после боя. Что за глупости? Не дождавшись ответа, Алексей еле слышно прочел вслух:
— Бой был коротким, а потом
Глушили водку ледяную,
И выковыривал ножом
Из-под ногтей я кровь чужую»
— Чьи? – рифма мне понравилась, и интонация, с которой они были прочитаны, не оставила равнодушными сидевших рядом.
— Стихи-то? Не знаю. Владимир Высоцкий их читал.
— Кто таков?
— Певец хороший. Автор-исполнитель. На гитаре шестиструнной играл.
— Играл, а теперь не играет?
— Умер он в восьмидесятом. Как раз во время олимпиады московской.
Вот как. Здесь, в мире нашей реальности, никакого Владимира Высоцкого нет и не было, вернее, о нем еще никто не знал и стихов этих прочесть не успел. А где-то, в неведомо как уже свершившемся будущем, он след после себя оставил и умер уже. Оно и ясно — время нелинейно идет, события существуют сразу в нескольких реальностях. И будущее, и прошлое, и настоящее, как пластинка патефонная, может проигрываться несколько раз, а фонографическая игла перемещается то назад, то вперед по воле того, кто поднимает и опускает ее в нужном месте…
Отыгранная песня с легкостью может быть прослушана еще раз. Много раз… Мы называем прошлое – свершенным, а будущее – несбывшимся лишь потому, что так удобнее нашему ленивому сознанию. Так удобнее нам понимать цепь событий и распорядок действий. В объективном мире – реальность одна. Она не имеет истории и всегда постоянна. Перейти от события к событию, туда и обратно, — все равно, что ту иголку перекинуть на несколько витков. Хочешь туда, хочешь сюда. На пластинке песня не одна…
Наш чудо-генератор — будто патефон тот, но бывает, соскакивает игла и водит по кругу, по накатанной дорожке событий. Тогда нужно иголочку поддеть, подтолкнуть, чтобы соскочила и проиграла песню до конца…
Такая вот неожиданная мысль.
Вряд ли бы она поселилась в моем сознании, если бы не этот бой и намокший от волн песок под ногами. Думал бы я обо всем этом там, вдали отсюда, склоняясь над отчетами за столом в кабинете штаба? Бытие — определяет сознание. Чего же еще?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *