Время наизнанку. Первая часть. Страницы 01-20

Время наизнанку. Первая часть. Страницы 01-20

Книга жизни.

Алексей АНИСИМОВ, Андрей ЛАГУТА.

ВРЕМЯ НАИЗНАНКУ

«Порой прошлое, не отмеченное в памяти вчера, впоследствии оказывается значительным, нужным сегодня…»
/Александров Николай Иванович/
Военный лётчик. Ветеран Великой Отечественной войны.

СТРАННОЕ УТРО, ПРОЩАЙ!

Его разбудил писклявый американский гимн часов «Монтана». Во сне, опять неловко повернул руку, и включил назойливый секундомер. Чуть не сбил все настройки.
Ночью снилось, не вспомнить что. Макс силился, пытался восстановить обрывки виденного в картину, и не мог. В отличии от электронных часиков на жестяном браслете, сон успел настройки свои обнулить. Полежал так ещё немного, потом встал, поднялся с постели и подошёл к окну.

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

На остановке человек десять. Стоят не весело, отчуждённо, будто и не люди вовсе. Будто человек человеку ни брат, но и не зверь. Скорее, манекен неживой. Бездушная механическая кукла, — передвигается из стороны в сторону, но не обращает внимания на других. Кто пришёл раньше, укрылся под тёмным, сбитым из досок и просмолённой толью навесом. Остальные, кто начебучил на голову капюшон, кто распахнул зонт. Невысокий мужичок, а может подросток, — отсюда Максу, было не разглядеть, — довольствовался натянутым поверх целлофановым пакетом. Знаете же такие, где внизу меленько написано: «Для пищевых товаров. До 3 кг.».
Прибывали новые люди, остановка полнилась безразличием. Отсюда, Макс наблюдал за будущими пассажирами, почти всякий раз, как подходил к окну на перекур.
Дорога переживала час пик. Легковые и грузовики скучали на светофорах и медленно трогались дальше. Скорость тут не разовьёшь, не разгонишься. Да и дорога с провалами и впадинами в асфальте. Ничего, потеплеет и примутся латать по новой. Не в первый раз. Здесь пути чинили из года в год поздней весной и летом. Не мудрён год, и по новой асфальт раскатают, откажутся ставить заплатки. Пора бы…
Поверх остановки, тянулись вверх дома: все в уличный ряд. За ними другие, но не видать. Крыши с металлической сеткой по краям, мешают обзору. Зато, ещё выше имелось небо. Оно было тут всегда. Временами затянуто лёгкими облаками или откровенными тучами, но больше чистое, как сейчас. Только, тёмное, должно быть от смога, будто в голубизну его подмешали грязи, но совсем чуть-чуть. А слева, из-за крыш подсвечивает эту картину художника–авангардиста, молодое солнце. Светит, да не сушит. Оттого, избитый подошвами и колёсами асфальт, сейчас блестит в лужах, как огромное, но мрачное зеркало. И даже вывеска «Мясо, Молоко, Хлеб» всё ещё не потухшая с ночи, не развеет, ни разгонит этот мрак земли, но и не добавит света лучикам весеннего солнца в небесных вёрстах.
На остановку причалил оранжевый «Икарус», и вобрал в себя почти всех, чужих друг другу людей. Остальные, скучковались под освободившемся навесом. Места теперь хватало всем.
Макс забычковал самокрутку в пепельницу, с жизнеутверждающей надписью «пепси-кола», и отошёл от мокрого стекла. На душе, совсем ни то, что на улице. Внутри играла музыка оранжевого настроения любимой рок-группы. В холодильнике его, бутылка кефира, пол батона. Сегодня он дома. Рукой всковырнул ручку радиолы. Шкалик на правильной волне. Музыка тут всегда, что сердцу надо. Так и сейчас.
Внутри у Макса было тепло, и нужно кому-то отдать, поделиться хорошим. Прямо сегодня, прямо сейчас. Ведь никто не знает, как оно потом всё станет. Но покидать в дождливое утро квартиру свою старую, стучать ботинками по этажным ступеням и встречаться с летящими каплями и размазанными лужами, не хотел он. Да и что ему, в этом дожде? Потом, улица, переход, остановка покрытая толью, безразличие… Ехать до Обводного канала пять минут, после, метро, и выбирай куда хочешь. На путь и цвет, все ветки тут разные. Дела, конечно, найдутся. Даже в выходной. Можно к Стасу на Дыбенко умчать, струны потянуть. Сидит сейчас Стасик Ляховский, и насилует гитарку свою. Пиво потягивает, а в углу, ещё целая канистра. Баклашки для пива есть, а телефона домашнего нету. Не позвонить, не договориться о приезде. А вдруг, вышел Стас. Был и вышел. Неизвестно куда. Может, к нему, к Максу сейчас едет непрошенным гостем. Трясётся в вагоне по длинным подземельям. Прогоняешь так впустую, а вечером, когда дождя этого несерьёзного, понятно, не будет, вернёшься. Опять-же, не с пустыми руками. По дороге очередь за «Балтикой» отстоишь и тараньку за одно прихватишь тоже. А в дворе проходном, мужики играют в «корону». Но вообще-то, так они по началу. Потом выпьют и обязательно подерутся. На то, они любители.
Вчера Макс проходил мимо. Они о чём-то весело смеялись, но завидев его, разговор прекратили. Кто-то махнул ему рукой. Остальные, молча проводили взглядом. С кем-то отношения Макс поддерживал, остальные, наверное, чувствовали, что-то. Чувствовали, что он возвращается ни то с войны, ни то с победы. С чувством сладким, а может быть горьким. Настроение у Макса шаловливое, то туда, то сюда. И несколько раз, нетрезвым, он шёл на драку сам. Чаще был бит превосходящим числом, но случались и победы. Желание почесать кулаки, не всегда обоюдное, держало этих парней, при виде Макса настороже. При этом, никто и никогда ему за это не мстил. Не удерживал обиды и Макс. Потому, был спокоен, подлого удара со спины, никогда не дадут.
Вечерами, из окон напротив, наблюдали соседи, помешивая ложечкой чай в неостывших стаканах. Макс призадумался. Пиво можно ведь было и не покупать. Не брать вовсе ничего алкогольного, а посидеть в салоне над ЭВМ. Даром что ли учил бейсик? Компьютеры, вещь ни для каждого понимания. Вот, мужикам тем, с «короной» и даром не нужны. А соседям, что чай ложечкой с сахаром размешивают, и подавно.
В салон идти, однако, стоило. Его ждали. Не сейчас, может быть, не сегодня. Причины имелись и другие: пропаять телевизор «Рубин», служивший для вывода изображения, и посмотреть, что ни так с дисплеем от «Искры». Паяльник и чтение микросхем, были чуть ли не любимым делом. Но главное, стоило таки выведать у тамошних, для Макса очень важное.
Никто, понятно, и не заподозрит, что Макс решил открыть свой кооператив. Потому как, откуда у него, у Макса деньги? Но деньги были. Идея имелась тоже. Он криво ухмыльнулся. Про деньги не знала даже Ленка.
Бросив взгляд за окно, на остановку и уже других людей, так-как старые разъехались кто куда, Макс перешёл на кухню. На столе, дожидался его оставленный с вечера журнал «Юность», за прошлый месяц. Рядом с тарахтючим холодильником висел плакат с Брюсом Ли, а на блеклой от старости дверце ЗИМа, одинокий магнит привезённый в подарок из Таллина.
Внутри, не только полбатона и кефир. Ещё сосисок с полкило, подсолнечное масло в бледно-зелёной, жирной бутылке, а в специальном лотке семь яиц с красным штемпельком на каждом. Разбив скорлупу, он плюхнул их в сковородку, подлил масла. Несколько сосисок, — пусть будет пять, — решил Макс, заложил в кастрюльку. Чиркнул спичкой и пустил газ. Две конфорки зашлись синеватым пламенем. Из комнаты доносилась музыка с радиоволны. Валерий Леонтьев, кричал про «мой дельтаплан». На кухне стало повеселее. Капли на стекле почти испарились. Отсыхал под солнцем асфальт. Макс зажёг третью конфорку, водрузил подогреть зелёный эмалированный чайник. Заварка внутри ещё с вчера.
Отошёл к окну. Из кухни, оно выводило на противоположную сторону, как раз во двор. Саныч суетился, расставляя «корону». Скоро подтянуться другие мужики-соседи, ребята с нашего двора. Принесут из заначек пива. На ближайшей фабрике стачка.
Макс раньше и сам работал там. Вычислительный центр на производстве, как второй дом. Но случилось нехорошее. Каждому работнику выдали пай в акциях. Многие, тут же обменяли их на четырнадцатую зарплату. Название придумали сами-же. Ещё часть акций, руководство отжало другими способами. Работники же, отдали свою власть охотно. Без боя и даже с радостью. Пай в целых восемьсот рублей! Лови момент, пока предлагают. Макс не отдал. Но вскоре, руководство поменялось и производство ушло в паузу. Будто задремали уставшие от соцсоревнований станки, провисли утомлённые линии. А после, заворчали передовики. Почему мол, зарплата в триста пятьдесят, а у тех, кто с акциями остался, в шесть сотен и выше? Стачка, другая, третья. Из лёгкой дрёмы фабрика погрузилась в летаргическую кому. Хорошо, не летальную. Однако Макс, ушёл на хлеба. Вольные, но не сытные. На пиво хватало. И вот, дёрнул как-то раз лотерейный билет.
— «Волги» разобрали. Остались «Москвичи» и югославская мебель, — подстёгивала киоскёр, и Макс сам не понимая как, потянул билет на себя.
А где-то рядом, с лотков продавали шапочки петушки. Если чёрная, то кисточка белая, и наоборот. Других цветов не имелось. Снизу значок фирмы: «Найк», «Сокос», «Адидас», «Пума», других нет. По другую сторону, с «Жигулят» шла распродажа кассет «Максель» и «Басф», по двадцать пять рублей за девяносто минут. Блатняк, рок, зарубежная двадцатка MTV, и что вообще хочешь.
Максу хотелось пирожков с мясом, — ими торговали совсем рядом, — и «Москвич». На «Волгу» он не рассчитывал никогда. Но билет выиграл семьдесят тысяч, и деньги Макс не без подозрений и проверок, получил. На счёт. И с условиями пользования этим счётом. Вышел из сберкассы, поправил кепку с американским орлом, «USA. California» на голове. Приспустил длинный как пентагоновский авианосец козырёк на глаза, и зашагал прочь. Никто за ним не следил, хотя и не мешало.
Это когда он только заходил в банк, то был лишь уволенным по сокращению инженером с сомнительным билетом в кармане и увешанный полудюжиной модных значков от группы «Кино» и «Чай-Ф», изображения Шварценнегера из фильма с дикими джунглями, и до обычного полуовала с нехитрой надписью, «я люблю свою жену». Хотя, с Ленкой они только встречались. Теперь же, когда ему выписали тут сберкнижку, он в минуту стал Сердечным Максимилианом Сергеевичем, с номером паспорта, пропиской, договором банковским и счётом, где имелось ныне семьдесят тысяч под обещанный процент. То было странное в чём-то утро. Как и теперь.
Я свой салон открою. А деньги пока в сберкассе пусть. Оставалось только выведать, у кого закупить компьютеры. Подвальчик, где ему подкидывали иногда работёнку, на проспекте Большевиков, имел парк в тридцать машин. Там ЕСки, БКашки, несколько «Искр». В Прибалтике уже давно сидят на «Атари» и отгоняют толпы зевак из-за спин имущего класса. За «Атари» будущее, понимал Макс, и всё теперь пойдёт у него по-другому, по-настоящему. Ещё, была шальная мысль купить IBM-386, но сколько их купишь на семьдесят тысяч? 486-е, по сотне не достать, и убьют за такой. А «двоечки», хоть и не дорогие, но опять же, убьют за количество. И не поможет никто. Свернут голову, как лампочку перегорелую. Этого Макс совсем не хотел.
Нет, нужно как у прибалтов – салон в пять машинок. И контроль легче, и соблазна у налётчиков меньше. На большее и не хватит, это если с арендой вместе, да рэкетирами. «Крыша» от всего не застрахует, Макс это понимал, но работа по душе и доход маячили в прямой перспективе. Отчего же, не вложить туда выигрыш. Ладно с ним, с «Москвичом» то…
Расправившись с сосисками и яичницей, он перешёл назад в комнату. И тут в дверь позвонили. Максу не нравились эти звонки никогда. Теперь же, он их просто боялся, хоть деньги и в банке.
Сделал шаг к двери.
— Макс, это я! – знакомый голос. Ленка!
Убрал щеколду. Ленка ворвалась, и с порога обхватила, прижалась губами.
— Макс! Как хорошо, что ты дома.
Он закрыл за ней дверь.
— Шла и думала, дома или нет. Так хотелось, чтобы мы сегодня были одни с тобой.
Он коротко поцеловал её. Руки чувствовали любимое тело.
— Чего же ты с таксофона не набрала?
— Макс…
В этот момент, со стороны площадки застучали чьи-то шаги. Он не услышал их, а скорее почувствовал.
— Молчи! – Она закрыла ему рукой рот. – По-моему, это они…
— Кто они? – вопрос застрял в немой паузе. Ленка как-то напряглась, сжалась, превратилась будто в манекен тот бездушный с остановки напротив.
— По-моему, они возвращаются… Какое странное сегодня утро, Макс. – В глазах у неё стояла печаль. На веках играли слезинки.
Макс вслушался. С площадки тишина. Лишь кто-то из соседей, звенел, должно быть ложечкой в стакане с пресловутым утренним чаем. Максиму всё ещё хотелось узнать, что-же случилось у Ленки и кого она имела ввиду, как вдруг, по квартире будто сквозняк гульнул. Пахнуло из приоткрытой форточки, и внезапно, где-то на кухне, со стенки отскочил с изоленты плакат с Брюсом Ли. Прошелестел куда-то вниз, под холодильник ЗИМ. А ещё, он наконец вспомнил ночной сон…
Поджарые брейкеры на Невском играли в Запад. К ним вышел, будто из компьютерной приставки каратека, и стал втолковывать, что школа Брюса Ли, сильнее Вест-Сайда. А затем, появился предатор из просмотренного ещё вчера в видеосалоне фильма, с отрезанной головой скуластого спецназовца, и направился к Максу. Сон завершился. Он вспомнил всё до самого его конца, и удивился его абсурдности. Но теперь это ни к чему, да и некогда тут удивляться. Потому как, вот она, Ленка, вот прямо здесь и сейчас. Уткнулась носом в его грудь. Отчего-то трясётся вся, а ветер всё гуляет и гуляет по квартире. И за окном опять загудел дождь. И ещё эти непонятные, не слышные вроде, шаги на лестнице. И стук странный, толи в дверь, толи в сердце, толи в никуда из ниоткуда…
— Молчи, Макс!
И вдруг, перестал гудеть монотонно холодильник на кухне. Остановился впервые, за тридцать с лишним лет. И сердце… Оно будто, замерло на мгновение, померло. И Макс почувствовал Истину. Моментально, как случается иногда и не со всеми. Всё пришло сразу, внезапно и навсегда.
Перестанут быть ларьки и кооперативы. Он никогда не получит всей суммы из государственного банка. Купит на них лишь сапоги да пару виниловых пластинок. Всё кончается. Он поймал этот момент. Ленка уедет в «USA. California» и заколотят следом дверь в видеосалон.
Они уже возвращаются. Напитавшиеся чужой крови. А мы думали, это был всего лишь чай.
Старые трупы кооператоров будут вонять по лесам так сильно, что никому не захочется трогать их даже палкой. Пусть бы лежали себе. Не жалко. Однако, обыскали на предмет золотых украшений, валюты, недвижимости и мало ли чего ещё.
Странное утро неминуемо шло к концу. И вот, понял Макс, Страна тоже идёт к концу, вместе этим его утром, вместе с убегающим звуком шагов по лестничной клетке. Истекает Страна, и так скоро вытечет в Небытие вовсе, со всем хорошим и плохим, что было в ней. Останется лишь пыль на ветру, да запах индийского табака из дешёвых сигарет «Голд-Стар». И пиво ещё останется, но только ни в канистрах, как прежде, а в банках из алюминия. И затихнут насовсем, прервутся и закончатся разговоры мужиков из нашего двора. Им больше не о чём станет говорить. Источается время. Больше всего этого не будет. Страны не будет. Ничего не будет. Так внезапно. Так ясно. Так легко.
Где-то глубоко внизу, в тишине, стучал по рельсам ещё живой, не выпаленный бомбами состав метро. Но упадут самолёты, потонут корабли, взорвут дома, спустят под откос составы. И никогда уже не будет как прежде. Так сурово, так страшно, так без компромиссов по-взрослому.
И где-то скрежетали Скрижали Вечности и Судьбы. Противно так лязгали временем. Предательски и скользко, что не зацепишься, не оттолкнёшь и не вернёшь вспять. Продумано всё. И кто-то сейчас, сидя неизвестно за какими кулисами, продумывает и это, водя по заваристому кровавому чаю ложечкой.
Мгновение ещё тянулось. Задувал по комнате ветер. Стояла ещё подле него, Ленка, зажатая в объятиях и придавленная неизбежной развязкой уготованной истории. А стрелка на часах шагнула вперёд. Очнулся холодильник. Продышалось помехами и снова заиграло радио. Всё наступит очень скоро. Но есть ещё немного времени. Времени просто, чтобы жить, дышать, удержать эту Ленку чуточку в своих руках. Что она там сказала, перед Мгновением? – Так хотелось, чтобы мы были одни, сегодня?
А мы и будем одни.
Прощай, странное утро!

Часть Первая:
ПРИШЛО ВРЕМЯ

«Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие, как часовые…»
/Владимир Высоцкий/

Истории есть в каждых семьях, реликвии — не во всех. Бывает и так, что переходят нам от предков старые, в былые времена очень важные вещи, а мы не знаем о них ничего или слишком мало. Так и превращаются они для нас в безделушки, пылящиеся на антресолях, в темных подвалах и на пыльных чердаках.
В каждом городе на рынках есть свои развалы старых и порой привлекательных вещиц. Здесь их предлагают ханыжного вида люди. Вещи эти продаются не от большого удовольствия, а по нужде. И кто осудит сыновей, продающих награды своих примерных отцов, если дети этих сыновей — не кормлены и не поены?
Вы — счастливый человек, если только не оказались в числе таких людей. Потому что так в нашем мире быть не должно!
История моей семьи, а правильнее сказать, моих предков, поселилась в небольшом и совершенно неприметном шкафчике. Среди поздравительных открыток, некогда срочных телеграмм, писем: от фронтовых треугольников до брежневской «Авиапочты», между различных дипломов и аттестатов, лежала странная и потертая книга. Впрочем, правильнее ее назвать будет тетрадью или журналом, однако на толстой кожаной обложке, украшенной выцветшими от времени узорами, вытеснено, что это именно книга, но не простая, а особенная:

КОРАБЕЛЬНАЯ КНИГА
Плавсредство номера:
Наименование:
Дата открытия:
Дата закрытия:

Ни одно поле на обложке не заполнено, вопреки, должно быть, строгим инструкциям к ведению документации. Зато в правом верхнем углу книгу украшал просеченный наперекос гриф «ОСОБО СЕКРЕТНО».
На последней странице мелкими буковками скромно отпечатано:

ЛВО. 1940 г.
Нарком РККБФ. Отдел №18.
Типография: 49-18-772.
Держать в защищенном месте.

Более, на понятном языке, книга не содержала ни одного слова. С первой страницы и почти до самой корки она оказалась изъедена странного вида письмом. Причудливые иероглифы редко повторяли друг друга. В некоторых местах их сменяли привычные и понятные нам цифры и отдельные буквы латиницы. Где-то текст перечеркнут и изменен сверху более мелким, в некоторых местах отмечены дополнения и пояснения, такие же непонятные, как и сам текст.
Впервые мне позволили увидеть содержимое загадочного шкафчика в девять или десять лет, тогда я и прикоснулся к «совершенно секретным» тайнам нашей семьи, пролистал «шпионскую» — как называла ее моя бабушка — книгу. А в двенадцать лет я серьезно увлекся поиском ключа для расшифровки странных и будораживших детское воображение записей. Тот скудный материал, посвященный криптографии, который удалось найти в городских библиотеках, никак не приблизил к разгадке тайн, оставленных моим прадедом. Спустя много лет поиски возжеланной информации также не принесли успехов. Не помог ни интернет, ни обилие новой литературы по криптографии. Все больше я склонялся к тому, что шифр «шпионской книги» был собственным изобретением прадеда, а ключ он унес в глубину вместе с потопленным во время войны крейсером и почти всей командой.
Желание разгадать донесенные сквозь несколько десятилетий загадочные письмена не отступило. Какие же секреты могли скрывать эти причудливые закорючки, какие мысли и откровения утаили они от недостойных посвящения?! И кто бы мог предположить, что ключ к длинному коридору в хранилище забытых и пожелтевших от времени государственных тайн все это время я не раз держал в руках, даже не подозревая, как близок порой от спрятанных до поры до времени истин.

С площадки слышался торопливый топот. Кто-то, быстро и тяжело дыша, мчался сквозь расстояния лестничных пролетов, лихо поглощая пространство до моего этажа. Так мог подниматься лишь один человек из тех, кого я знал. Спустя несколько мгновений по двери пробежала торопливая дробь костяшками пальцев. Так мог стучать лишь один человек из тех, кого я знал. И стоило провернуть ключ и слегка приоткрыть дверь, как на пороге уже показалась первая нога входящего. Дверь резко дернулась, будто под пощечиной ветряного потока, и вот мой неожиданный гость стоит в коридоре, энергично втирая подошвы ботинок в половик. Лицо светится счастьем, а теплая ладонь обхватывает кисть моей руки.
— Леха! Можешь поздравить, я открыл свое дело, и уже через месяц сильно раскручусь!
С таким веселым задором и почти детским энтузиазмом, так чисто искренне, без утайки мог говорить лишь один человек из тех, кого я знал.
Передо мной стоял Иван Лунгер. Взбалмошный его нрав извергал непредсказуемые и могущие показаться кому-то хаотичными действия. На самом деле, они имели свою систему и законы, которые оставались скрыты от чужих глаз и покорно подчинялись лишь своему хозяину. Не простодушный, но всегда открытый для общения с другими людьми, Иван вызывал к себе симпатию окружающих и имел особые притягательные свойства для девушек и молодых дам. Многие из тех, кто был знаком с Иваном близко, принимали его стремительность за ветреность, и хотя такое мнение подтверждалось кучей заброшенных и нереализованных идей, отношение к их вдохновителю было неправильным. Иван всегда умел из кучи налету сгенерированных многопоточных мыслей отфильтровать по-настоящему ценные, выбрасывая на воздух все остальные, словно нарочно рассеивая внимание слушателей.
— Поздравляю! — искренне ответил я.
С такими заявлениями Иван никогда не шутил. Одно дело, когда он лишь делился своими часто несбыточными, но авантюрными планами, а другое — это факт уже произошедший и законченный. Сейчас было именно так. Иван открыл свой бизнес.
У Лунгера были для этого деньги, и он мог разумно вложить их в собственное дело.
Еще год назад Ваня то торговал фальшивыми музыкальными дисками, которые охотно скупали финские туристы, то осыпал из пескоструя ржавые борта рыболовецких шхун, ютившихся в доках судоремонтного завода. В гости ко мне Иван заходил периодически, нечасто, но всегда неожиданно и заставая врасплох. Однажды позвонил, просто позвонил по телефону и огорошил нас признанием, что уже вторую неделю работает на хуторском хозяйстве в предместье Тампере. Он много раз предпринимал попытки переплыть на соседний берег в поисках достойно оплачиваемой работы, но каждый раз то одно, то другое обстоятельство откидывали его от цели назад.
В Таллинн Иван вернулся лишь через десять месяцев. Вопреки злословам он не стал транжирить скопленную сумму, а пообещал вскоре нас удивить.
— И что за бизнес ты приобрел? — поинтересовался я. Вообще-то, по специальности Иван — парикмахер и не раз делился планами открытия своего салона.
— Фотоателье! — с восторгом, словно ведущий телевизионного шоу, объявляющий о призах и выигрышах, воскликнул Лунгер.
Вот так-так! Удивил, так удивил!
Поначалу фото-бизнес приводил Ивана в уныние, фотографии не всегда получались хорошими, пленки засвечивались, немногочисленные клиенты недовольно хлопали дверью на прощание.
Ивана спасла дружеская поддержка и способность быстро самообучаться. Хорошо разработанная рекламная стратегия, над которой я по-дружески совершенно бесплатно бился несколько дней, довольно быстро вывела нашего фотографа из убыточности, а через два месяца, как, впрочем, и было обещано самим Иваном, он неплохо раскрутился.
Теперь в фотоателье работали две специально приглашенные юные девушки. Их очарование обычно наводило на клиентов такую безудержную тоску, когда приходилось покидать салон, что многие возвращались довольно скоро, принося новые ленты непроявленной пленки. Нашему другу это, естественно, было на пользу. Иван с большим интересом проникся фотоделом и теперь посвящал увлекательному занятию почти все время. Часто подолгу он рассказывал нам обо всех процессах своего искусства, а также любил поговорить о причудах клиентов, приносящих на проявку различные пленки.
Так, один потешный дядька любил фотографировать стены домов и старые заборы, другой увлекался фотографиями явно случайных людей, делая кадры только в тот момент, когда попавшие к нему в объектив стояли спиной. Объяснять такие странные вкусы Иван и не пытался, оставляя лишь место удивлению.

В один из вечеров у нас зашла речь о пленках, отснятых моим прадедом более полувека назад, еще в довоенную эпоху. Большинство фотографий хранились в семейном архиве, часть была раздарена знакомым самим прадедом. Я никогда не испытывал особого интереса к этим старым черно-белым негативам. Фотографии в нашем архиве, сделанные с тех кадров, в основном представляли лики неизвестных ныне людей, видимо, друзей семьи и дальних родственников.
Некоторых я знал: это была моя прабабушка, сам легендарный прадед, прошедший войну против фашистской Германии и погибший в бою с японской имперской флотилией.
Часто попадались фотоснимки моей бабушки, которая была в те годы еще маленькой девочкой. Прадед явно не испытывал тяги к художественной фотографии.
Согласился с предложением Ивана я все-таки больше из любопытства. Хотелось посмотреть на отсутствующие в семейном архиве фотокарточки. Теперь я здорово благодарен Лунгеру. Никто не мог даже предположить тогда, что фотографии, не спеша нарезаемые автоматом-проявителем по тихим вечерам, сдетонируют целую круговерть событий, притаившихся до поры до времени и терпеливо выжидающих своего часа, своего момента истины.

Однажды мир и все твои представления о нем рухнут, а ты и не поймешь, что произошло. И только потом, постепенно, подобно тому, как к посткоматозному больному начинает приходить сознание, тебе выявляются суть и смысл многих вещей, дел и поступков. Словно после общего наркоза, ты приходишь в себя от глобального заблуждения, которым была вся твоя сознательная жизнь. Но тайное всегда когда-то оборачивается явным и узнанным, пусть уже не тобой, а потомками или кем-то другим. Но что им делать тогда с этой правдой? И правда ли это? Быть может — всего лишь очередная иллюзия, созданный кем-то наспех очередной фантом, муляж, макет, который рассыплется подобно истлевшему скелету, лопнет, как мыльный пузырь, спустя годы или столетия, расплевав брызги не только в будущее, но и глубоко в прошлое, которое уже состоялось и которое по законам мироздания вроде бы и нельзя изменить…

Ваня, если и просматривал вылупившиеся из проявительного инкубатора фотографии, то бегло, по привычке выбраковывая несостоявшиеся. Конечно, его совершенно не интересовали эти чужие лица и неизвестные судьбы давно покинувших мир людей. Передав мне килограммов восемь снимков, упакованных в два целлофановых пакета, он и не вспомнил бы далее про них.
В отличие от беспокойного Ивана мой друг Сергей всегда появлялся в окружении ореола тишины и покоя, не торопясь и никуда не опаздывая. Да и куда он мог опоздать? Жизнь не крутилась и не вертелась рядом с этим даже чересчур уравновешенным человеком. Жизнь кипела, но не вокруг, а внутри него самого, но этот процесс должен был волновать лишь его и никого другого. Это его судьба и никого из посторонних пускать туда совершенно незачем. Эмоциям и чувствам вовсе запрещено показываться у всех на виду, им место только внутри, подальше от чужих глаз. Снаружи должен быть идеал — неглупый, высокий, худощавый молодой мужчина интеллигентного вида. Неудивительно, что порой раскаленный эмоциями, словно взрывая паровой котел с перепревшей водой, выплескивал он наружу свои чувства, испаряя хладнокровие и обваривая кипятком не только себя, но и стоящих слишком близко. Такие моменты бывали нечасто, но порой доходили до абсурда. В отличие от Ивана, бегущего всегда на пролом и быстро находящего решения на все проблемы, Сергей шел крадущейся поступью, и путь его непременно освещала цель: близкая — ярким пламенем, далекая — лишь слегка различимым тусклым бликом. И если Иван свои препятствия легко перепрыгивал, то Сергей был очень осторожен. Он всегда анализировал и неспеша делал жизненные шаги. Если прощупать брод невозможно, путь к цели мог обернуться непреодолимым тупиком. И это всегда была трагедия, почти взрыв сверхновой, но одновременно и вызов судьбе, поиск нового пути. Такие тупики бывали нечасто, наверное, реже, чем вспыхивают звезды, выгорая дотла и превращаясь в черные дыры. И когда мой друг достигал заветной цели — то прекрасно овладевал ею, используя по всей возможности и с максимальной отдачей.
И перед друзьями и перед недругами Сергей внешне чаще всего оставался пасмурным, словно дождливый день, но в то же время мудрым и великодушным. На небе вспышки сверхновой доступно видеть лишь астрономам с мощными телескопами. Когда взрыв проносился внутри моего друга, его не видел даже я. Словно бы оберегая окружающих, он прятался во внутренний космос своего пространства и подолгу не показывался оттуда. Главное — это вовремя почувствовать момент, успеть залечь и никого при этом не зацепить взрывной волной. Зато после и на долгое время мир вокруг него обретал и вкус, и подходящий цвет, и насыщенность форм. Мир, созданный Сергеем, всегда стремился к идеалу и подлинному комфорту, а сильно развитая интуиция очень редко ошибалась в пути его достижения.

Тихий, но уверенный стук в дверь, неслышная поступь — это пришел он, Сергей. Зачем смотреть в глазок? Здесь ошибиться невозможно.
Сергей заходит, неспеша снимает верхнюю одежду.
— Здравствуйте, Людмила Николаевна, — вначале здоровается он со старшими в семье.
Моя бабушка, та самая девочка с довоенных фотокарточек, теперь уже плохо видит и ориентируется больше на слух.
— Здравствуй, Сережа! Проходи на кухню.
— Чай будем пить, — лишь дополняю я.
Чай можно и нужно пить всегда — это один из немногих девизов Сергея.
Во время церемонии чаепития я достал первый пакет с фотографиями.
— Ваня отпечатал снимки со старых пленок. Хочешь их посмотреть? — приглашаю я.
— Можно, — соглашается Сергей.
Посмотрев и передав дальше несколько десятков фотокарточек, я наткнулся на совершенно непонятный снимок. Вроде все на нем обычно: на площади стоит офицер в военно-морской форме, улыбается в объектив, рядом еще два матроса. Все одеты в парадную форму. Чуть в отдалении колоннами идет военная техника. Фотография с парада. На заднем плане высокое строение, почти все окна застилает огромное полотнище, с которого по-доброму взирают на празднество лики Сталина и Ленина. Ниже надпись: «Слава советскому воину — герою и освободителю!» и еще ниже: «9.V.1945 — 9.V.1950». Офицер, стоящий в окружении моряков — мой прадед.
Вот это да! Значит мой прадед, мой тезка, в честь которого я и унаследовал имя, — вовсе не погиб летом сорок пятого, а жил после Победы еще как минимум пять лет!
Следующими шли еще несколько фотографий с парада, но прадеда на них не было, видимо, съемку вел он сам. Вот настал черед фоток с дачи, здесь тоже дед, — почему-то, иногда хочется называть его именно так, — дедом. В душе, он становиться от того ещё ближе, и родней. Здесь он уже не в форме, а в штатском. Дачу, как я слышал по рассказам бабушки, снимали в пятьдесят втором. Теперь я смотрел фотографии не из праздного любопытства. Правда о смерти моего прадеда — капитана III-го ранга, командира катеров боевых тральщиков, Анисимова Алексея Филипповича — оказывается, была иной, отличной от байки, которую глупо всю мою жизнь я принимал за истину. Да и не было у меня повода сомневаться в ней, как не было причины умалчивать настоящую историю. Или был повод?
Значит, был.
Конечно, теоретически фотки можно смонтировать, да только кто этим станет заниматься? Иван? Но зачем? Нет, этот вариант исключен. Монтировать явно было незачем, ведь ради глупой шутки идти на такой труд никто не станет. Да и что знал Ваня о моем деде? Ничего не знал.
До Сергея фотокарточки со Дня Победы и дачи пока еще не дошли.
— Впрочем, Серега, нечего тут смотреть. Не интересно это, — соврал я, сгребая снимки обратно в мешок.
— Ну, почему же? — попытался протестовать он.
— В следующий раз досмотрим.
У меня нет от друга секретов, но говорить на тему случившегося только что для меня парадокса, я был не готов. Пока не готов. Сперва нужно расспросить бабушку, ей, наверняка, больше известно о тайне своего отца, тем более что она, по рассказам, ясно помнит не то что пятьдесят второй или сорок пятый, но и чуть ли не двадцать восьмой, то есть год своего рождения.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *