Время наизнанку. Первая часть. Страницы 41-60

Время наизнанку. Первая часть. Страницы 41-60

Шум мотора в тихом лесу донесся задолго до того, как из-за деревьев вначале лишь промелькнул, а затем стал появляться все чаще и отчетливее оранжевый трактор. На поляну, тарахтя и выплевывая в трубу едкий дым, машина въехала, словно танк на городскую площадь. Заглушив двигатель, из кабинки вылез водитель. Узнать в трактористе вчерашнего старика Тойво, в пьяном угаре несшего невесть что, было трудно.

Перед нами стоял подтянутый морской офицер в безукоризненно чистой и выглаженной форме советских времен. Форма заметно отличалась фасоном от той, что носили офицеры во времена моего детства и юности, и больше походила на ту, что имелась у военных с черно-белых фотографий моего прадеда. Лицо Тойво было чисто выбрито, а волосы коротко подстрижены, и оттого казалось, что капитан-лейтенант сразу помолодел лет на двадцать. Да, теперь перед нами стоял военно-морской офицер. По возрасту ему более причитались бы погоны капитана I-го ранга. Во всяком случае, на владельца пенсионного билета по старости Кальюла не походил. На поясе у краснофлотца красовался кортик точь-в-точь как тот, что достался мне вместе с дешифровальным кодом в Шнелли-парке. С другой стороны пояса висела кобура с возвращенным «ТТ».

Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов
Время наизнанку. Андрей Лагута. Алексей Анисимов

— Ну что, товарищи, приступим? – весело спросил само-мобилизованный и заждавшийся ре-призыва офицер.

— Пожалуй, да, — форма вызывала уважение, и называть Тойво стариком теперь не повернулся язык ни у кого из нас.

Осторожно приспустив бороны, Тойво штурмом двинулся на высоту. Железные зубья впились, вгрызлись в пригорок, выдирая за собой клочья травы с корнями, замешанными в земле. Трактор развернулся, готовясь ко второму штурму. На сей раз, железные зубы, словно осмелев, опустились значительно глубже, вынося за боронами несколько здоровенных кусков земли. Вскоре от пригорка осталась лишь площадка благодатного чернозема. Хоть картофель высаживай! Раз скользнув стальными зубьями по бетонированной крышке бункера, трактор больше не решался совершать набеги. Теперь толку с него было мало. Он свою задачу выполнил. Тойво приглушил двигатель.

На месте бывшего пригорка блестели лишь наши лопаты.

— Вот он клад, Ваня! Вот где ларчик секретный! – подбадривал и без того веселых друзей я.

Тойво, прислонившись к трактору, наблюдал за нашей работой. Вытащив из серебряного портсигара папиросу, он неспеша продул ее, очищая от мелкой табачной крошки, слегка размял, и, вставив в мундштук, чиркнул длинной спичкой.

Наверное, когда-то давным-давно стоял он вот так, с точно такой же папиросой и наблюдал, как роют траншеи матросы, а теперь с наслаждением вспоминал былые годы.

Несмотря на энтузиазм, мы довольно скоро устали, и поэтому расчистить дверь удалось лишь к полудню. Никаких замков. Расчет был на трехметровую насыпь земли и строжайшую секретность. Вот два фактора, которые должны были препятствовать проникновению сюда чужаков. Хотя имелось еще одно препятствие – военно-морской офицер, призванный полвека назад охранять скрытый бункер от посторонних и врагов советского строя.

Дверь, несмотря на отсутствие замков, поддалась нелегко. Заботливо переданный нам лом поочередно перекочевывал из рук в руки всех троих, и лишь Ивану удалось слегка приоткрыть тяжелую дверцу люка. Приложив сразу все наши молодые силы, мы добились того, что дверь нехотя отворила проход.

— Ну, Тойво, что там? – улыбаясь, кивнул я на чернеющую дыру.

— Хенераатор, — с легким удивлением ответил офицер.

— Да, это понятно, а вот как туда войти без света, не видно же ничего…

— С факелом соваться не стоит. Взлетим на воздух, – предостерег Сергей.

— Вот, — в руках офицер держал небольшой хромированный фонарик. – Думаю, будет лучше, если первым войду я.

Никто возражать не стал, и Тойво переступил порог темноты. Помещение совсем небольшое: четыре человека могли бы разместиться с комфортом, но пятерым было бы уже тесно, шестерым – совсем не развернуться.

Тускло светящий луч от садившихся батареек оказался вполне достаточным. Генератор походил на армейскую рацию, но немного больше в размерах, и имел сверху странной формы предмет, отдаленно напоминающий колпак старинного патефона. Тут же лежала папка с инструкцией по запуску, отпечатанная на машинке, два автомата системы Шпагина с несколькими запасными дисками и два армейских рюкзака, доверху заполненные сухим пайком и консервами. Дата на банках жирной черной краской оповещала, что изготовлены они 7 июля 1947 года. Если бы не машинное масло, которым обильно они были смазаны, мы бы наверняка тут же открыли одну из них. Любопытно посмотреть на останки далекого предка нынешних поросят или бычат. Этикеток на тушенку для армии, видимо, не полагалось, и поэтому о содержимом оставалось лишь догадываться. Если бы не дата изготовления, то консервы вполне можно выдать за только что сошедшие с заводского конвейера. Ни одна банка так и не вздулась в знак протеста своего долголетия. Умели же делать раньше продукты! Тяжелый опыт минувшей войны приучил создавать качественные запасы на будущее…

Сухой паек тоже не испортился. Атмосфера в подземном саркофаге оказалась оптимальной для сохранения: сухо, холодно, темно.

— Так вот какой этот хенераатор! – экзальтированно воскликнул моряк, — много думал о нем, все эти годы. Как трудно жить всего в трех метрах от тайны, охранять ее, но не иметь права посмотреть.

— Словно рыцарь Ордена Тамплиеров, охраняющий тайну Ковчега Завета, но сам не дерзнувший приоткрыть заветный ларец, — поддержал я, не менее заворожено смотря то на генератор, то на холодящие душу автоматы.

Генератор весил килограмм сорок. Из бункера мы вынесли его вдвоем с Иваном. Сергей и Тойво забрали рюкзаки с провиантом и оружие.

Механизм, обеспечивающий проход во времени и пространстве, на первый взгляд доверия не внушал. Слишком старой и ненадежной конструкцией он казался. Я бы легче поверил, что наибольший комфорт и безопасность переброски в прошлое могла предложить, допустим, современная магнитола или стиральная машина. Поверить, что это громоздкое чудище, оснащенное тугими рычагами, шкалами измерения и тяжелыми металлическими кнопками, создавалось именно для генерации переходного поля, — задача не из легких. Существуют ли другие модели, более современные?

По утверждению Тойво, в конце сороковых выпустили несколько таких активизаторов межпространственного доступа, но информация хранилась в строгой тайне, и о судьбе других агрегатов ничего ему не известно. Молчала об этом и «шпионская книга».

Как управлять машиной, Тойво, естественно, тоже не знал. Эта информация капитану не полагалась. В задачи офицера входило лишь охранять бункер и по необходимости сопровождать группу в район высадки, защищая в пути механизм.

Как задействовать генератор, знал я. В теории, разумеется. Два дня перед нашей поездкой в лес я внимательно изучал «шпионскую книгу», а теперь сверил полученные знания с теми, что были заботливо приготовлены в инструкции, найденной в схроне.

Перед открытием прохода требовалось достаточно точно рассчитать несколько величин, от них зависело время, место открытия прохода, его диаметры и пропускная способность. Последние два показателя влияли на затрачиваемую энергию, способ восполнить которую в инструкциях найден не был. Перед открытием прохода требовалось запустить генератор вхолостую, проверить тем самым его исправность.

— Думаю, опробовать мы можем прямо здесь, на этой поляне, — предположил Тойво.

Действительно, место подходило. Где еще можно вдали от посторонних проводить испытания, да так, чтобы ничего важного не сломать, не повредить? Разве что на полигоне, а чем здесь, на поляне, не полигон? Место тихое, скрытное.

Волнение души не унималось и теперь грозило перерасти в настоящую бурю эмоций, в вальный шторм. При ответственном деле суета, лишние движения, нервозность – опасны. Совершать промахи на испытаниях, в общем-то, совершенно незнакомой установки мы не могли себе позволить. Но беспокоился не только я. Конечно, волновался и Тойво, долгие десятилетия охранявший ценный аппарат и в тайне мечтавший о своем присутствии, когда настанет время его задействовать. Иван и даже всегда невозмутимый Сергей теперь настолько прониклись моментом, что не находили себе места, то беспокойно окидывая взглядом лес, опасаясь незваных свидетелей, то оценивая вынесенные на дневной свет удивительные находки.

В то, что стоящий перед нами аппарат действительно мог создать проход сквозь привычные сознанию законы физики, никто теперь не сомневался. Если Тойво, отдавший большую часть своей жизни его охране, был уверен в технике как христианин во Втором Пришествии, то мы – прибывшие на электричке из пропыленного смрадом и грязью городского мира и попавшие в этот лес – поверили в то, что чудеса в нашей жизни все-таки бывают. Они реальны, и более того – реальностью по своей природе – являются. Раз мы действительно отыскали необычный «клад», тут полвека назад схороненный, и коль это неотменный факт, то и все, что будет сопутствовать нашей находке, все, что ожидается, — должно непременно сбыться. Вот и проверим.

Отозвавшись приветливыми щелчками тумблеров, аппарат ожил монотонным гулом после полувекового сна. Весело замигали индикаторы готовности. Помедлив, словно атлет, собирающий силы и оценивающий шансы перед взятием тяжелой штанги, мой палец застыл у главной кнопки. Здесь я оставался один. Иван, Сергей и Тойво отошли и наблюдали на расстоянии. К чему неоправданный риск?

Испытание Чудом произошло в один миг, когда кнопка утонула под указательным пальцем, вдавливая сигнал команды на невидимые механизмы. Пространство в тридцати метрах впереди чавкнуло, дернулось, смещая краски и очертания, подобно пустынному миражу смешивая предметы. Воздух и земная твердь, словно жидкие, скрутились, свернулись воедино, как клейстер, тягучей массой. Волнами и ветроворотами взбалтывая материю, выплескивая частицы не то антимира, не то неподвластных нашему сознанию измерений – они переливались невиданным спектром цветов. Поле резонанса пролетело почти мгновенно, но мгновения эти тянулись, размывались, наполняясь небывалым зрелищем; будто не желая принимать свои прежние формы. Возмущенное давкой измерений, а может быть, беспорядочным визитом антимира, пространство в десятках метров впереди вспыхнуло, прокалилось насквозь. Воздух, переплавляясь, образовывал диковинное вещество и застывал.

Похожая на слюду жидкость пропитывала собой землю.

Беспокойная сила таяла. Блокада лопнула и привычная для нас реальность, ворвавшись в круг, легко подавила остатки взбесившейся потусторонней стихии.

Автостоп утихомирил зону. Пять секунд – контрольное время, малый, но достаточный эпизод для тестирования. Дальше работать на холостом ходу генератор не имел права. Энергия пригодится для бурения настоящего прохода и не здесь в лесу, на земной тверди, а на море.

Потрясенные увиденным не меньше, чем я, друзья приблизились не сразу. Зачарованно наблюдав за пляской извлеченной на свет энергии, быстро придти в себя невозможно. Могли ли мы себе только представить, чем обернется наше путешествие на природу?

— Ох ты, мама не горюй! – выдохнул фразу Иван. На большее его не хватило.

После такого зрелища эмоции отступают не сразу, а логика и анализ возвращаются неохотно. Нам всем нужно было время, чтобы осмыслить произошедшее.

— Что же это за проход? Ничего живое не устоит перед силами такого воздействия, – к Сергею способность рассуждать пришла первому, — если в другое пространство можно проникнуть лишь ценой жизни, то увольте, я не пойду!

— Это работа на холостом ходу. Насколько верно написано в инструкции, такая сила давления возникает лишь на пробных тестах.

— Что ты хочешь этим сказать? – обратился ко мне Сергей.

— В чем-то работа генератора сравнима с запущенным двигателем автомобиля. Если ты завел его, но не тронулся с места, обороты станут мощнее, но пользы никакой. Переключи на первую скорость, и машина тронется, при этом тяга усилится, энергии больше, но скорость маленькая. На второй передаче скорость увеличится, тяга уменьшится.

— Значит, этот чертов генератор работал впустую? – уточнил Иван.

— Именно так. Включив его, мы не задали координат точки выброски, не установили ширину канала. Вся энергия, что должна была создать и поддерживать тоннель, осталась здесь. Она никуда не ушла, динамируя саму себя. Не сработай автостоп, произошел бы коллапс: лес, а быть может, заодно и весь наш мир разорвало бы на куски.

— Ого, крутые игры! – отметил Сергей.

— Если бы мы первые в мире включали эту штуку, я ни за что не решился бы… да и сейчас повторять фокус очень волнительно.

— Ну, — усмехнулся молчавший до сих пор Тойво, — я знал одного десантника. Он рассказывал, как совершал первый прыжок. Совсем не страшно в начале, но память о полете серьезно волновала перед вторым прыжком. Не познаешь – не осмыслишь.

— Так, если мы установим необходимые параметры, укажем точку выброски и вновь запустим аппарат…

— Нас размажет о коридоры тоннеля при старте или высадке, — перебив Сергея, докончил Тойво.

— Что требуется еще?

— Два необходимых элемента. Во-первых, место прибытия может быть избрано лишь в тех координатах, где уже когда-то активировался проход. Открываются двери лишь снаружи, из нашего мира. Будучи внутри тоннеля, их не отворить. Как кроту войти и выйти можно лишь через существующие норки. Можно их создать, но не изнутри, а лишь снаружи. Выловить такие точки входа должен оператор устройства, — Тойво кивнул в мою сторону, — он должен знать как, если полностью прочел инструкцию. Эти входы, как маячки, издают свои радиоимпульсы.

— Откуда ты знаешь это? – спросил Сергей.

— Кое-какую информацию мне сообщили, чтобы при необходимости я мог подсказать оператору.

— Как создается источник сигнала маячков? – спросил я.

— Они инициируются резонансом создаваемого поля. Такова природа, и других специальных методов воздействия на их появление нет. Образуется межпространственный лаз, — возникает маяк, нет хода – нет сигнала.

— Сделав холостой запуск, мы создали маяк? – поинтересовался Иван.

— Да, но клюнуть на него может лишь неподготовленный оператор.

— Понимаю, дело в холостом срабатывании? – ответил Сергей.

— Не совсем так, Павел. Холостой прогон тоже открывает проход, но именно в такой лаз, как наш, с помощью генератора не пройти. Здесь возникает второе условие.

Про второе условие я знал, вычитал в «шпионской книге». Сергею и Ивану о нем пока было неизвестно. Тойво продолжил:

— Технологии не позволяют точно рассчитать положение высадки. Если с измерениями горизонтали проблем нет, то глубина вертикали всегда относительна. Проходцев может высадить, к примеру, на тридцатиметровой высоте или, наоборот, — на десятиметровой глубине. Ландшафт Земли неровный, и поэтому для безопасности решили открывать проходы лишь на морях и океанах. Уровень воды там имеет разницу в сантиметрах, и никакой опасности от погружения или зависания на эти сантиметры нет.

— Кораблям или лодкам это не повредит и подавно, — добавил я.

— И по соображениям секретности – правильный подход. Лаз, открытый в нескольких морских милях от берега, не будет привлекать много внимания.

— Эй, идите сюда! – Иван стоял у самого края зоны, где совсем недавно бушевала потусторонняя стихия. Смотреть здесь было на что! В лучах полуденного солнца, искрясь, переливаясь неповторимым блеском, цвело поле. Хрустальное. Трава, камни, земля, словно заколдованные Снежной Королевой из сказки, остекленели.

— Что это? – изумился Иван.

Плавленый воздух, словно позолота, осыпал землю, пропитал собой, превратив ее в странное вещество.

— Побочный эффект, — ответил Тойво.

Нарва

В стареньком, наверное, еще с советских времен не ремонтированном вагоне, кроме нас, пассажиров не было. За безлюдность мы и выбрали эту нагретую солнцем, да так и не охладевшую к вечеру стальную коробку со множеством пыльных и наглухо завинченных, словно вросших в металл, окон, ободранных и изрисованных разными поколениями путников скамеек и исхоженного за долгие десятилетия полом.

-Довольные и усталые возвращались они домой, — осматривая в окно вздрогнувший и медленно поплывший пейзаж, сказал Сергей.

Фраза не то из старой книжки для детей, не то из мультика, но так к месту сказанная, словно привнесла в духоту вагона запахи домашнего уюта, потрескивающей в камине ольхи, заваренного кофе и свежезастланной мягкой и просторной кровати, готовой убаюкать хоть всех троих путешественников за раз. Накатившая усталость обезоруживала, медленно и плавно отсылая повалившихся на жесткие скамейки друзей в нокаут.

Есть люди, называющие поездки на свежий воздух, за грибами и ягодами, на рыбалку или свои две сотки надела – отдыхом. Спорное утверждение. Любого горожанина такие вылазки за границу шумного и отравленного выхлопами труб урбана утомят не меньше повседневной сутолоки и рабочей суеты. Природа опоит вас своим дурманом чистого воздуха, напитает свежестью утренней росы и вечерней прохладой, нальет латунной тяжестью ноги, добавит ее в руки и спину, испытает песком и землей, набившейся в обувь, и в конце уморит на обратной дороге в сон.

И все-таки это – отдых. Ремиссия от наших городских забот, обрыдлых проблем, оскучивших знакомств, встреч и деловых разговоров. Природа для горожанина – это краткосрочное бегство из лабиринта вымощенных и прочных стен цивилизации, которые не сломаешь, от разогнанных в полную мощь и всасывающих что ни попадя турбин прогресса. Это бегство в первозданную и естественную реальность, а вернее, в то, что от нее еще уцелело. Но мы уже не те. Испорченным, пропитанным городской пылью, нам не протянуть долго в чистоте некогда естественной среды. «Нам нужен для дыхания другой газ», — печальные строки грустной песни. Ихтиандры от цивилизации, промаринованные в коммунальных, приватизированных и кооперативных бочках и теперь уже не способные жить на воле. Мы возвращались домой.

Свидание с природой и воздух чистого леса были не единственной причиной нашей усталости. Впечатления, высказанные и утаенные мысли, прикосновения к неизвестному, малопонятному и плохо объяснимому утомили нас не меньше.

-Пойдете со мной за предел?

Быть может, я выбрал не самое удачное время и место для такого серьезного вопроса. Возможно, и спрашивать не стоило вообще. Те, кто захочет, кому это нужно – пошли бы и так. Но вопрос был задан. Слово произнесенное – есть поступок сделанный. Я не ждал быстрых ответов и сиюминутных решений. Прямая позиция, легкий ответ. Первым высказался Иван.

— Нет, Леха, я не пойду. У меня бизнес свой, попробуй тут на этих дур оставь ателье! Похоронят в раз, да глубже, чем твой клад. Не для меня это все, да и за угон, сам знаешь, сколько дадут. Ты же у нас юрист.

Отказ, легкое оправдание, скрытое обвинение за подстрекательство к криминалу. Прав он, сто, тысячу раз прав Иван. Но правда – у каждого она своя. Нет, я не обижаюсь, можно ли?

Легкий кивок головы, ободрительная улыбка. Вопрос снимается с повестки, Иван. Радоваться жизнью нужно, а не рисковать ей, веселиться и трудиться – здесь и сейчас. К чему же идти, не зная куда, искать, не зная что? Иван закрывает глаза, разговор окончен. Мы все устали.

Сергей повернулся от укутанного сумерками окна. Медленно вытащил из внутреннего кармана измятую пачку «Норд Стар», неспеша покрутил сигаретку, чиркнул спичкой. Затянулся приятным и успокаивающим зельем. Плевать, что здесь, а не в тамбуре. Все равно одни. А хоть бы и не одни – плевать на всех! Вопрос серьезный, требует мудрого ответа.

— Помнишь, Леха, я рассказывал тебе про моего тезку, который живет в Нарве?

Я согласно кивнул. Сергей продолжил:

— Был у того Сергея друг, я его не знал, лично не довелось. Звали парнишку Вадимом.

Что нужно, когда тебе всего двадцать лет и весь мир готов лежать у ног? Уважение и авторитет среди друзей в районе он имел и считался правильным пацаном. Деньги зарабатывать ездил в Таллинн. Фарцевал водкой, шампанским и матрешками. Иногда продавал фирмẻ[1] открытки с видами на Старый Город, вязаные носки, белковую икру со слабым закосом под натуральную черную, фуражки, на которых вместо кокард были октябрятские звезды. Убегал или откупался от особистов, платил рэкетам. Одевался хорошо. Популярен был на дискотеках и в клубах. Девушки его любили, а он любил их. Подружки в Таллинне, подружки в Нарве. Музыку слушал правильную: Пет Шоп Бойз, Депеш Мод, Доктора Албана, KLF, EMF, Снэп и Энигму. Жил, словом, веселился, радовался прекрасному. Он действительно был хорошим человеком, ты, Леха, не пойми превратно. Ну, подумаешь – фарцевал. Это разве большой грех? Он сначала поваром работал в ресторане, до сокращения, а уже потом только специалистом по международным контактам стал. И то, что девятилетку с боями окончил – тоже не грех. Душа у Вадика была широкая, добрая. Вот за это и уважали его друзья. И Вадик друзей уважал. Пивом поил, сигаретами экзотичными одаривал. Были, как и у каждого, свои мечты. Когда появился первый мопед «Рига-13», Вадим мечтал о двухскоростной «Дельте», потом, когда скорости оказались малы, он пересел на старенькую «Яву», выпущенную аж в 1972 году. Не смотря на то, что мотоцикл был старше Вадима на целый год и для начала девяностых как модель не казался ни мощным, ни престижным – Вадим в нем души не чаял. Любил он технику.

Сергей сделал паузу в рассказе, прервался, чтобы извлечь из пачки новую сигарету. Ваня спокойно сопел на соседней скамейке, заранее подложив рюкзак под голову. Закурив, Сергей продолжил:

— Друзья его удивлялись, спрашивали у Вадика, почему он не возьмет новую, триста пятидесятую модель. Но Вадик лишь по-доброму улыбался и отвечал, что если и будет менять мотоцикл, то сразу на «Харламов-энд-Давыдов», и на меньшее не согласится. Все воспринимали это за шутку, ведь на новенькую «Яву 350» деньги у Вадима, конечно, были, но на «Харламчика» — русскую мечту свободы, ему лет десять фарцевать пришлось бы, причем по сорок восемь часов в сутки.

Да, русская мечта – «Харламов-энд-Давыдов», не американская, а именно наша, отечественная мечта. Янки-то свою уже давно, кому нужно было, воплотили…

И вот однажды пропал Вадим, исчез почти на три месяца. Никого не предупредил. Ни в Нарве, ни в Таллинне не объявлялся. Сначала думали, что он в гости к родителям в Сестрорецк на своей престарелой «Яве» укатил. Через недели две после исчезновения в квартире Вадима объявились новые жильцы… От них все и узнали.

Страшная это болезнь – рак, коварная и несправедливая. Можно понять, когда умирают пожилые, но как объяснить и чем утешить молодых, в которых проникает этот злой недуг? Нет объяснений, нет и не может быть! И к черту все эти надуманные, дурацкие и никому не нужные законы больших чисел! Никого они не утешат, никому ничего не объяснят. И уж точно до этих законов нет дела тем, кого коснулась та безжалостная болезнь.

Когда диагноз подтвердился, Вадим понял – ему крышка, и от нее не спасет ни «крыша», которой он регулярно платил оброк, ни ангел-хранитель. Назначенный курс лечения лишь станет неопределенно долго и мучительно оттягивать конец. И тогда Вадим решил исполнить свою давнюю мечту. Они ведь должны сбываться, иначе для чего же тогда мечтать и чего-то хотеть?

Есть люди, которые свои самые сокровенные желания держат от всех в тайне. Из-за суеверия или по обычаю – не важно. Вадим принадлежал как раз к такому типу. Наивное желание – уметь летать – он бережно хранил, лелеял и оберегал с самого детства. А может быть, у него имелась другая мечта, или не было вовсе – этого никто не знает, можно лишь только предполагать. Знаем мы о Вадиме то, что он не стал травить себя больничной химией, не пошел в церковь или к колдунам.

Парень не стал цепляться за жизнь, к чему она ему – больному и разбитому калику? Так, как раньше – весело и счастливо, ему уже не пожить. В тайне от друзей и знакомых он продал свою трехкомнатную квартиру в центре города и купил на эти деньги «Харламова-энд-Давыдова» шестьдесят седьмого года выпуска.

— Хорошая история, — оценил я. — Жаль только, что ты так и не ответил на мой вопрос, Сергей.

— Это еще не конец истории. Есть продолжение, — гася о пол второй окурок, ответил друг.

— Где-то под Кохтла-Ярве Вадим отыскал заброшенный амбар, там и остался переделывать на свой лад второй мотоцикл. Свез к своему новому обиталищу дополнительные детали, где-то раздобыл слесарный станок и сварочный аппарат. И закипела работа. Под Тарту в те годы еще был военный аэродром. Российские летчики только готовились к перелету на восток из ставших вдруг чужими земель Эстонии. Именно под Тарту, на том самом аэродроме, некогда служил Джахар Дудаев. За нафарцованные доллары и финские марки Вадим тайно выкупил списанный турбо-двигатель с реактивного самолета, а старенькую «Яву» выменял на закрылки.

Точил, паял, варил, перестраивал своего «Харламыча» Вадим месяца два. Спешил. Болезнь первое время никак себя не проявляла, словно и вовсе отступила, но к концу работы все чаще напоминала о себе приступами едкой, переплавляющей мозги болью.

Августовским ранним утром в воскресенье Вадим появился на родных улицах центральной Нарвы. Грохот и рев его странно переделанного в трицикл «Харлама» с навьюченными тут и там непонятными деталями, будил недовольных горожан. Сонные и оттого мрачные лица показывались в окнах и дверях парадных. Друзья и знакомые без сомнений узнавали в оседлавшем железного ревущего монстра своего пропавшего на долгое время друга. Шлема на голове Вадима не было. Удобный чехословацкий гермак, некогда гордость Вадима и зависть нарвских байкеров, теперь был не нужен. Каска, увы, не поможет, не спасет голову, внутри которой уже третий месяц вызревал орех злокачественной опухоли. Метастазы уже распустили свои лепестки, оплетая шейные позвонки и горло.

Это был финальный заезд Вадима. Последнее прости, последнее прощай. Собравшиеся вокруг уже знали о беде друга, но вовсе не за этим собрал он их тут. Смотрите, завидуйте, я – счастлив! Вот она – моя русская мечта – «Харламов-энд-Давыдов»! Мой! Никто, никто из вас не будет иметь вот такого. Никто не научится летать, как смогу я. Вот он, мой момент истины, момент удовольствия, блаженства и… черт, как болит голова… Прощайте, друзья мои. Примите на последок мой подарок – самое удивительное зрелище, что видела Нарва. Смотрите же, как уходит в небо табор моей жизни! Узрите и запомните эту экстраваганзу[2]! Гарцанув в последний раз по родным дворам, Вадим выехал на Таллиннское шоссе. Сзади, еле поспевая, бежала толпа знакомых, друзей и просто зевак.

Не будь его стальное чудо «Харламовым», если бы не могло развивать почти с места и первого рывка такую скорость и мощь. Но Вадим намерено взял длинный разгон. Парень хотел насладиться, уесться напоследок своей скоростью, которую отвела ему жизнь.

Он ждал этого момента, готовился к нему месяцы, мечтал о самом изящном способе победить свою болезнь вот так – красивым харакири. Мечты сбываются!

Зверь разъяренным быком, нет, пожалуй, целым табуном спесивых буйволов поджал под себя укатанную асфальтом горку при выезде из города. Обуздав этот отличный трамплин, Вадим опустил закрылки и щелкнул тумблером. Пламя жахнуло, огрело своим хвостом стоящие у шоссе деревья. Еще по инерции зверь прокрутил несколько раз ненужные теперь колеса и ракетой взмыл ввысь! К облакам и дальше. Город замер, оцепенел, застолбенел, вмерз страхом в горячий летний асфальт. С земли было видно, как точка скользнула влево, без виз и отметок в паспорте самовольно ушла за российскую границу, пролетела Ивангород и юркнула за горизонт.

Инженерная мысль Харламова, Давыдова, советских авиаконструкторов и Вадима проскочила над Ленобластью и нырнула в Балтийский залив далеко от берега. Будь у Вадима парашют… Хотя, зачем ему парашют?

 

За темным окном явились первые огни Таллинна. Басистый храп Ивана тонул в перестуке колес.

— Приближаемся, — сказал я.

— Минут двадцать еще, и будем на Балтийском вокзале, — согласился Сергей.

Что отделяет нашу жизнь от смерти, а бытие от забвения? Шаг, миг, мысль? Стоит ли отягощать свой разум неразрешимыми вопросами? Смерти не нужно бояться, потому что когда мы есть – ее нет, а когда она приходит – нет уже нас. Краткая встреча, легкое касание, и прощай, смерть! Но никогда нам не узнать, где и когда предстоит это мимолетное деловое свидание – шаг, миг, мысль. Наверное, прав был Эпикур, наверное…

А как постичь, разузнать без испытаний, авансом, наперед, на какие деяния и поступки отважится наша воля? Станем ли в последнюю минуту мешкать перед выбором подвига или преступления? Будет ли выбор? Трудные вопросы не приводят к простым ответам. Одно ясно – из законопослушного человека обратиться в преступника – возможно. Имеется личный опыт. Но оценивать поступки и сделанный выбор не стоит торопиться – есть различные варианты.

Для государства я – отъявленный негодяй и мерзавец. А кто я для себя самого? Заурядный авантюрист? Герой? Дурак?

Я все еще не решил, не стал торопиться с ответом даже теперь, в эту прохладную летнюю полночь.

Моросил мелкий зябкий дождик, смывая с души последние сомнения, струйками унося по мокрой одежде тревоги и обглодавшие сердце терзания. Теперь не до сентиментальности.

Капризные кусачки жуют стальную сеть забора. Работа продвигается медленно. То ли постылый страх, то ли отсутствие опыта этому виной, а может, и первое, и второе, и что-то еще. Думать об этом не время.

Тойво стоит позади меня, он спокоен и внимателен. При малейшей опасности подаст знак. Быть может, от его присутствия спокойствие и уверенность наливают душу теплом и надеждой. Надеждой всегда наивной и абстрактной, но тихо шепчущей, что все будет – хорошо. Быть может, прямо здесь и сейчас, еще в этой жизни и с нами… За спиной – надежная защита хоть и постаревшего, но не растерявшего боевую закалку военно-флотского офицера. Он будто очутился теперь на передовой. Морской китель, фуражка, на поясе кортик. Кобура расстегнута, из нее услужливо выглядывает готовый к работе пистолет.

Спустя мгновения мы оказались в обильно разросшейся мокрой траве. Территория захудалого порта с единственным причалом и дюжиной ржавых и давно списанных посудин по сути являла собой кладбище если не погибших, то тихо скончавшихся от старости кораблей. С закрытием рыболовецкого колхоза развалился и его флот.

Темно. Лишь свет из окна проходной, словно одинокий маяк посреди моря, указывал ориентиры, тусклыми бликами освещая тени судов. Тойво хорошо разбирался в обстановке, сразу чувствовалось – он бывал здесь не раз и места ему знакомы.

Раздвигая руками густые заросли, не обращая внимания на осоку, он смело зашагал к дороге из потреск-ав-ше-го-ся и раскрошенного асфальта. Я двигался следом. Внезапно Тойво остановился. Замер, словно морская фигура из детской считалки, где «волнуется море». Как оказалось, вовсе не напрасно. Навстречу нам, со стороны разбитой дороги, крадучись, подобно дикому хищнику, медленно-медленно приближался серьезный ротвейлер. Пес заметил нас, и намерения его были очевидны. В правой руке офицера зашуршал сверток. Левой рукой Тойво плавно вжал фиксатор на кортике. Спокойный и ласковый голос капитана снял напряжение:

— Мусти, тере! Тууле сийя коер, — позвал он по-эстонски собаку.

Мустик, услышав свое имя и признав в Тойво знакомого, сменил шаг и спокойно подошел к нам.

— Тсс, таса, таса, — предостерег пса от лишнего визга мой проводник. Зашуршал пакет, Тойво извлек из него заготовленное для пса-лихоимца угощение. Довольно зачавкав, ротвейлер потерял к нам на время всякий интерес.

— Вот нии, туупли пойс, — похвалил слюнявого и вечно голодного сторожевого кобеля Тойво.

Расправившись с подаренной бараньей костью, пес нагнал нас уже на пирсе. Присутствие ночных визитеров явно скрашивало его собачью скуку. Преданно заглядывая в глаза капитану, он словно бы говорил: «Вот и славно, Тойво! Я весь к твоим услугам! Можем даже поиграть, если хочешь! Спасибо, что зашел в гости, и за кость большая тебе ротвейлерская благодарность».

Будто примкнув к нашей компании, Мусти скакал рядом, но то и дело тревожно оглядывался на далекое светлое окно, наверное, опасаясь, что сонливые сторожа все-таки заметят его в нехорошей компании.

Вода на море успокоилась еще с вечера и, если не принимать во внимание мелкого дождика, то на дворе, а вернее, в порту стояла тихая погода. Упокоенные суда будто пребывали во сне.

«Юнга» — небольшой катерок, угрюмо осевший на левый бок, выглядел на фоне остальных суденышек осиротевшего колхозного семейства вполне сносно.

— Он почти исправен. Имеет хороший и быстрый ход. Баки заполнены.

— Уверены, Тойво?

— Я сам готовил снаряжение, – подтвердил капитан.

Ловко перешагнув с причала на борт «Юнги», через мгновение Тойво скрылся за рубкой. Отсутствовал он всего минуту.

— Чего стоишь там? Отдать швартовый, – мягко скомандовал капитан.

Не без труда отцепив оба каната, я перекинул их на борт. Мусти с тоской смотрел на старого капитана. «Я не прочь сообразить это плавание на троих. Вы хорошая команда, и если возьмете с собой меня…»

— Мине ара[3], — прервал немую просьбу пса Тойво.

Во взгляде ротвейлера отразились обида и упрек. Оставлять нашу компанию он не собирался. Взглянув в ожидании апелляции на решение старшего по команде в мою сторону и не встретив поддержки, пес повернулся и нехотя побрел обратно.

Катер был настолько мал, что управлять им вполне мог один человек. Мне оставалось лишь наблюдать за ловкими действиями капитана. Якорь вынырнул из воды, зарокотали двигатели.

Луч света от проходной погас. Спалые сторожа отреагировали на шум «Юнги» не сразу, но достаточно оперативно. Послышались удивленные и недовольные крики, которые тут же поддержал лаем Мустик. Голоса быстро приближались, а катер начинал свой ход.

Ночь проснулась, очнулась от тишины, ожила голосами и звуками. Со стороны проходной, подтверждая крутость намерений преследователей, прозвучали выстрелы. Всего два. Стреляли из винтовки и, скорее всего, в воздух, пытаясь нагнать страх на пробравшихся – как, вероятно, предполагали сторожа – на территорию хулиганов.

— Возьми пистолет, – протянул в мою сторону оружие Тойво.

Я ответил парой выстрелов, мысленно прикидывая, на какой срок потянут наши действия, попадись мы в руки полиции. Естественно, вступать в настоящую перестрелку не входило в наши планы. Обе пули, срезая капли дождя, ушли в ночные облака.

— Теперь они сюда не сунутся. Знают, что мы вооружены, — довольно воскликнул капитан.

— Но позвонят в полицию.

— Естественно! И пускай звонят, — засмеялся моряк, — и на полицию управу найдем!

[1] Фирмả — так на жаргоне фарцовщиков в конце восьмидесятых и начале девяностых называли иностранных туристов из стран Западной Европы, Скандинавии и Северной Америки.

[2] Экстраваганза — в переводе с итальянского — расточительство. Применимо к большому праздничному торжеству.

[3] Mine ärä – по-эстонски – уходи.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *