Девяносто семь процентов

Девяносто семь процентов

Подвеска скрипнула на повороте. Чего скорость жалеть за городом? Полиции в этих краях не бывает. Исключением станет лишь завтрашний день. Но сегодня, снисхождения на дороге техника не получит. Василий вдавил педаль скорости уверение. Неиспорченный временем асфальт сделать это позволял.
— Лихо ты… — очнулся от полудрёмы басистый голос на заднем сидении.
— А? Чего? – Василий посмотрел в зеркало.
— Я говорю, лихо на повороте ты.
— Ну, а куда медлить, Лёха? Из Волочка ребята уже подтянулись, а мы всё тащимся.
— Ну, не только же с Волочка едут… — въедливо отозвались сзади.
— Вечно, ты Лёха, споришь… С Питера, с Москвы, из Пскова едут. Даже с Прибалтики кто-то обещал…
— Обещал… Это же как всегда, — наобещают с три короба, а приедет в лучшем случае пара человек.
— Да, ладно тебе… — попытался утихомирить сонного товарища водитель. Получилось удачно. Лёха приумолк и отвернулся к боковому окну. Там, за лесом, показалось широкое поле. Вдалеке, его охаживал синий невзрачный трактор.
Часа через два, сверившись с картой, убедились, что на верном пути. Вскоре, впереди, показалась нужная развилка. Самодельный, выстроенный из свежих брёвен шлагбаум запретил дорогу. Притормозили. Поехали тише, и остановились у бойца с карабином на перевес.
— Привет, волочанам! – дежурный узнал их, и приспустив стекло, Василий протянул постовому руку. Чуть в сторонке, маясь в лучах солнца, и подстелив под задницу советскую плащ-палатку, сидел второй боец. Не поднимаясь, он вскинул приветственный «зиг» и поудобнее пристроил на голове немецкую каску. Василий отмахнулся ему рукой.
— Много подъехало уже? – обратился он к ближнему.
— Наших, человек восемь пока. А этих, — боец кивнул на разморённого «эсэсовца», человек тридцать уже.
— Как всегда, с перевесом будут, – хмыкнул Василий.
Солдат аккуратно поднял за верёвку преграду, и позволил «девятке» Василия, двинуться вперёд. Ехать оставалось метров триста. Причалили машину на специально отведённой площадке. Их уже встречали взглядами свои и чужие.
Свои и чужие, это, условно. Здесь ведь как, — сегодня красный, завтра, фашист. Под настроение себе форму подбирают. Но не все так. Василий, да и Лёха, воевали всегда по красным.
— Я в звёздочки не стреляю, — сказал как-то ему Лёха.
Фраза Василию понравилась. С тех самых пор, идея собираться ещё и на германца, у него пропала, как и не было.
Выгрузились. Два здоровенных зелёных баула, купленные некогда в армейском сэкондхэнде, где торгуют американскими камуфляжными тряпками и изношенными ботами. Оба мешка скинули прямо тут, у автомобиля, на траву.
— Лёха, здесь сразу переоденемся. Чего, по гражданке бегать.
— Ну, давай. Будем сразу по военному, – отозвался Лёха.
Василий сразу вцепился вниманием в это «по-военному», — так сказать, может лишь сугубо гражданский, никогда не служивший в войсках. Интересно, я прав? – подумал Василий.
— Лёха, а ты где служил то?
— Я? – попутчик поднял взгляд, оторвал внимание от выпавших из баула хромовых сапог. Пытливо вгляделся в Василия. – А что?
— Ничего. Так просто. – Василий пожал плечами, извлекая из своей сумки ватник. Штаны и аккуратно сложенная гимнастёрка, лежали теперь рядышком. Подворотничок, можно и новый подшить, успел ещё заметить про себя Вася, прежде, чем Лёха ответил. Голос его слегка изменился. Пробились особые нотки. Василию показалось, что Лёха, будто извиняется, будто вину свою чувствует.
— Не служил я.
— Не служил? Это как же? – удивился Василий.
— Ну, как… Всё из-за ГКЧП. Помнишь же, девяносто первый…
— Ну…
— Так у меня призыв осенью должен был идти. Я знаешь, как в армию хотел! И тут, ГКЧП! Я же тогда, в Таллине жил. Призывать и в нашу армию хотели, и из эстонской повестка пришла. А после… Зашёл в наш военкомат, там документы выносят, эвакуируют всё. Мне в ответ, мол, всё, паря, иди домой. Призыва больше не будет. Я в эстонский военкомат, а там, — гражданства нет у вас, значит и армии нашей не достойны. Разом изменилось всё. Так вот.
— И ты стало быть…
— Стало быть, нет, – закончил за Василия фразу Лёха. – У тебя гуталин есть?
— Чутка есть, — Василий дёрнул за лямки сидор, и приоткрыл пазуху. – На вот, держи…
Собрались, подтянулись. Фуфайки пока можно не брать. Сопреем. Плащ-палатки тоже, оставили в машине. Поправили пилотки и вступили в лагерь.
Бойцы сидели кучками. «Немцы» своим лагерем, и разговоры у них свои. Наши, другой группой. Скромнее. Поздоровались со всеми. Комендантом здесь рулил толстяк с погонами младшего сержанта.
— Парни, выпивки сегодня никакой! – предупредил он прямо на входе. – Завтра, после боя, пожалуйста и в любых количествах. Сегодня, нельзя.
— Кто сказал? – взбунтовался было, Лёха. На нём погоны званием старше.
— Я сказал. Принимающая сторона. – Ответил толстяк.
— Да, пошёл ты… — сцедил между зубов ему вслед, Лёха, но младшой не услышал.
— Ты его знаешь вообще? – обернулся он к другу.
— Знаю. А ты чего, на конфликт лезешь? Как отвечать в таких случаях знаешь ведь… Ничего, по-тихому если…

Сидели вечером за костром. Кто-то из питерских привёз с собой гитарку. Пускали по кругу, кто что-то умел. Кипятили чайник прямо на костре, и ночь тёплая, так что, обходились без ватников. Сверху накинули палатки, и нормально.
Рыжий старшина рассказывал, как поднимали весной бойцов. За вахту, лично, пятерых поднял. Ни жетонов, ни медальонов. Ни у кого. Медаль «За отвагу», и тлелая ленточка. По номеру, не успели ещё пробить. Собрали кости в ящики, поставили до осени в гараж. Скоро торжественно и с почестями перезахоронят. Пока, ещё рано. Месяца через три, к зиме, к первому снегу. Окончатся вахты, и тогда уж всех, разом, под салют и с церковной панихидой на кладбище.
Василий батюшкам не доверял. В Бога верил, но не доверял церкви. Вера его была тихой, даже скромной и позволяла многое, куда большее, чем суровые заповеди.
Говорили о многом. Про алчных ментов, ставших вдруг полисменами и перенаглевшими выше высшего предела, ещё, про всеразличные острые углы. Вскользь прошлись по клубам – саботировавшим данное мероприятие. Здесь, как раз, ничего необычного, раздраи в движухе идут не первую пятилетку. И как метко, Василий уже не помнил кто и когда, сказал, — являют собой единство и борьбу противоречий. Ну и пусть так. Жаль, конечно. Когда людей больше, оно интереснее. Василий в межклубную политику не лез и был этим вполне доволен.
Пузатый комендант, под данное ему обещание и честное слово вести себя культурно, упёрся дрыхнуть в палатку. Ребята, аккуратно достали из укрытия шнапс. Весёлый комбат с открытым лицом, саркастически хмыкнул, проводив взглядом лагерного начальника. Комбат, это прозвище. В каком на самом деле чине, он дембельнулся, Васлий не знал, а спрашивать не счёл нужным. Тут, у костра, Комбат сидел в капитанских погонах артиллерии. Чуть в сторонке, в лучах прожектора работающего от генераторной установки, красовалась привезённая им издалека сорокапятка и военный газончик.
Техники в этот раз совсем не много. Имелась ещё полуторка, из клуба «Ураган». Пригнал её своим ходом мажорный и приятно нагловатый старший сержант, командир клуба разведчиков. Экипировка у них в масхалаты «амёбы», у каждого ППШ. Уровень! Свою машину и палатки ребята огородили ото всех, и установили подле красный флаг. Знай, мол наших!
К ночи, подкатили ещё люди. Одеты по разному. Появились даже морпехи и казаки в кубанках. Лишь благодаря сумеркам и тьме, понять что у красноармейцев никакого единообразия нет, стало невозможно. Впрочем, в лагере наших соседей, всё точно так же: в одной куче и егеря «Эдельвейс», и бойцы ваффен-СС, даже отряд десантников люфтваффе прибыл. За полночь, прикатили человек двенадцать москвичей из полицай-дивизиона. Собрать всех, около сотни душ.
Нас, человек тридцать от силы. Ну, да чёрт с ним, — подумал Василий, и толкнул Лёху в бок.
— Чего тебе?
— Сыграешь что-нибудь?
— Да, пошёл ты… — огрызнулся сонный Лёха, и только покрепче обтянул себя плащём-палаткой.
Василий на его слова не обиделся. Хотя, пить надо меньше, определённо.

С утра пошёл мелкий дождь. Солнце надёжно осталось за пеленой мутных облаков. Похолодало.
Бодрый комендант будил в семь. Заглянул в каждую палатку и спокойным голосом позвал на собрание командиров. Потом, нагрянул ещё раз, уже с помощником, протрубил общий подъём. Народ стал медленно раскачиваться. Никакой муштры армейской в лагере нет, но то и правильно. Здесь вам, хобби, а не война. И армия наша тут, как и у немцев, потешная. Настоящие вояки, вон там, в поле, — пиротехнику закладывают. Последние приготовления перед боем ведут. Всё согласно сценарию.
К полудню, после обеда, построение. Командовал какой-то сержант из Калининграда. Парень толковый, хваткий, видать сразу. Но мало всем знакомый. Поэтому, смотрели в его сторону многие хмуро.
— Фигня война, главное, манёвры! – объявил он перед выходом на поле.
Обнаружилось, что далеко не у всех в наличии каски и медпакеты. Технику безопасности зачитали как-то сумбурно, скорее, для проформы. Распишетесь потом, – наказал комендант. Ага, жди больше! – подумал Василий и поправил на плече винтовочный ремень. В подсумках сорок патронов. Весьма неплохо! Военные обещали в небе самолёт и листовки с воздуха. Облачно, и будет вряд ли. Строем двинулись на позиции.
Траншеи в три ряда. Где-то вдалеке, за зоной предстоящей баталии, холм укутанный густым и почему-то не проходящим туманом. Это в полдень то! Впереди, и слева, за лентой, метрах в пятистах приготовились зрители. Понаехали, кто из Москвы, а кто из мест поближе, например, из Волоколамска. Зевак тут не много. Это вам не фестиваль «Поле боя», но и пруха рангом значительно ниже.
Всё бы ничего, если не налетевший вдруг откуда-то холод. Хорошо, с Лёхой фуфайки стёганые взяли, — пришло в голову Василию. Вон, ребята как гимнастёрки трут. Зуб на зуб не попадает. Ладно, у кого ещё плащ-палатки есть… В ватных костюмах единицы, шинелей ни у кого. И надо же с погодой так! Трава вон, от инея под ногами хрустит. Не мудрено, что туман хорошо так держится.
А зрителям, ничего. Хоть бы хны зрителям! Василий достал по быстрому из заплечного мешка бинокль и оглядел весело стоящих за лентой людей. Кто в майках, кто в лёгких рубашках. Стоят, улыбаются. Да и светлее у них как-то, теплее что ли…
Стёкла бинокля почти сразу замутнели от конденсации. Василий дыхнул на них, хотел было, протереть. Изо рта пошёл пар тёплого воздуха.
— Что происходит с погодой, сержант? – спросил кто-то слева у калининградца. Кто именно, Василий разглядеть уже не мог. – Вроде же дымзавесу никто не запускал, а не видать ни чего.
Сержант промолчал.
— Как тут воевать? – уже другой голос, чуть дальше.
— Тихо! Сейчас младшой подойдёт, узнаем.
Комендант был где-то здесь. Вместо оружия, портативная рация. Это чтобы координировать сценарный план. Странны дела, младший сержант отдаёт распоряжения старшинам и лейтенантам. Не особо его слушают, но всё-таки… Впрочем, издержки этого обезъянника очевидны и понятны всем. Главное, экшен, с остальным можно примириться.
В кармане зазвонил мобильник. Стоявший рядом, повернул к Василию голову, недовольно скривил рожу. Ну и пусть ему. Рука нырнула в карман. Пальцем по сенсорному экрану привычным движением:
— Слушаю.
— Привет! Ну, что там у тебя? Отвоевали?
— Нет пока. Сейчас начнём. Я тебе позже наберу, ладно, Светуль… — ответил жене, – алло…
Света молчала.
— Свеет… — Тишина. Василий взглянул на экран. Нет поля. Проклятье! Впрочем, в таком месте, не мудрено, что связь не держит. Аппарат скользнул обратно в карман галифе.
Ну, сколько там ещё ждать? Прильнул к краю бруствера вскопанного для них военными. Это ещё что? Снег?
— Парни, тут снег! – чуть опередив его, сказал Лёха. Василий узнал его по голосу.
— Ну его, в *цензура* такую реконструкцию! – вспылил кто-то, — я иду к чёрту отсюда… — Сказал и сипло кашлянул.
Василий попытался разглядеть говорившего, но увидел лишь очертания фигуры в гимнастёрке с намотанной для тепла на горло тряпкой, вероятно, портянкой.
— Отставить! – пригрозил сержант. – Ракета вот-вот будет.
Ему сейчас, тоже не хорошо. У сержанта фуфана по верх нет.
— Так перемёрзнем же все. Не видите что ли? Снег же! Август, *цензура*…
Жаль, ни перчаток, ни рукавиц, подумал Василий. И вообще, не так здесь что-то. Вгляделся немного вдаль. Зрителей не разглядеть, и немцы что-то медлят, не идут.
— Приём! Приём! Тархун, не слышу тебя, приём… — терпеливо, будто мантру перебирал слова толстяк, ещё недавно носивший повязку коменданта.
Рация в ответ лишь шипела глухим эфиром.
И грянуло! Опасно рядом рвануло огнём и комьями земли. Послышался противный писклявый свист, и тело, как бы само, на инстинктах, вжалось в стылую землю.
— Они там что, совсем озверели? Пиротехнику близко заложили как… — и опять этот капризный голос бойца, пожелавшего уйти с поля.
Тумана стало меньше, или глаза привыкли? Василий лучше различил детали его лица. Пилотка нахлобучена крылышками на уши, как в старой хронике про военнопленных. Греется как может хлюпик.
— Приготовиться к бою! – крикнул сержант.
Чуть в стороне, хлопнула наша сорокапятка. Долетел непонятный, но тревожный возглас Комбата. Что сказал, не разобрать.
И вновь этот свист. Ещё ближе. Совсем рядом, прямо сюда! Жах, жах! Заскрипело в падении дерево, чуть позади окопа и повалилось прямо на Василия.
— Берегись! – Выкрикнул он сержанту.
Тот, обернулся, и успел отскочить. Бойцы вжались глубже в траншей!
— Его мать! Что это!? – заорал кто-то ещё. И снова залп.
По деревянной балке застрекотала шрапнель.
— Они же настоящими лупят! Настоящими!
— Да ты что городишь там, идиот! – рявкнул сержант. Или не видит, или не верит себе сам.
— Огонь! – донеслось сбоку от артиллеристов, и наша пушка слабо хлопнула второй раз. Тут же, ответный залп, скрип о сталь. Вдали показались тёмные очертания пехоты. Не дожидаясь приказа, им навстречу заработал наш «дегтярь».
Чуть ли не на голову, в траншею вваливается комбат. В лице ужас. Придерживает рукой левое плечо. Затыкает пятно крови.
— Ребят нет! – обратился он почему-то к Василию.
— Как нет?
— Да, вот так, мать вашу, нет! – Никого нет! И пушки нашей теперь нет! Остановите бой! Младшой, мать твою! Ори в рацию, пусть остановят чёртов бой! Ты где там, гнида?
Василий обернулся назад, чтобы увидеть, перегнутого пополам коменданта. Шлем будто обижено надвинут на лицо, из под пробитой стали струйками, совсем неспешно сочится кровь.
Но сейчас, кроме него и комбата, никто его не видит и не слышит. С энтузиазмом, трещат наши пулемёты, и хлопают винтовки. Противник прекратил артподготовку. Залегли тени впереди.
— Давайте ребята, в контратаку, вперёд! Потом, по команде, откатываемся обратно сюда. – Последние слова, никто уже не слышит. И застывшие от мороза бойцы, будто заскучав по теплу, вырываются из окопа в атаку. Кто-то тут, же падает вниз. Из спины дыра и кровь. Но в суматохе, другие его не замечают, принимают всё как должное, как игру. Навстречу поднимаются немцы. Василий услышал их брань. Всё натурально. Такому немецкому логопеды позавидуют.
— Остановитесь! Куда вы, черти!? – кричит вслед комбат, и порывается следом.
— Стой! Куда? – Василий скользнул застывшими руками по мокрому сапогу офицера.
— Остановить надо. Вернуть! Это же…
Комбат рванул за последним бойцом, и кажется успел его опрокинуть вниз. Василий вжал голову от просвистевшей очереди, а когда поднял её вновь, комбат куда-то исчез.
Где же Лёха? Он то, куда ломанулся? Нужно найти Лёху, и назад. Вползь, в сторону и к дороге. Там спасение, там ещё немного и стоянка где среди прочих, дожидается его «девятка», а дальше жать что есть мочи от этого наваждения прочь!
— Лёха!!! Лёха!!! – слова поддались сипло, неестественно.
Не понимая уже сам, зачем, Василий с усилием подтянулся и шагунл следом за комбатом. Пригинаясь, и ни в кого не целясь, пробежал метров пятнадцать и споткнувшись о чьё-то тело, упал. Расшиб нос. Пуля нырнула за спину, в сидр, и кажется, разбила там ни то, дорогой бинокль сорок второго года выпуска, ни то котелок и кружку, а может всё разом. Теперь это не казалось существенным. Совсем рядом, образовался молодой лейтенант, в миру портной Александр. Ещё ночью, они чокались алюминиевыми кружками за что-то нелепое и глупое. Лейтенант самозабвенно прицелился, и дал залп из ППШ. Удовлетворённо качнул головой. Противник впереди, грамотно пригнулся, и в тот же момент ответил очередью. Лейтенант вздрогнул, не понимая что происходит, и перед последним своим падением, бросил прощальный взгляд на пробитую в кровь и мясо гимнастёрку. Не починить.
— Назад! Все назад! — Почти одновременно, закричали слева и справа.
Выжил значит, комбат. Его голос. Кто-то подхватил Василия за шиворот, и поволок прочь.
— Давай быстрее! Танки идут! Нужно перегруппировку делать! – в помогавшем ему, он с трудом узнал калининградского сержанта. Лицо в крови и саже.
— Какой нахрен, перегруппировку!? Сьёбывать отсюда надо! Ты не видишь, что ли?
Сержант на секунду остановился, посмотрел с вниманием Василию в глаза. Почему-то и неожиданно улыбнулся и отбежал к кому-то ещё.
Может, Лёха уже там, в окопе? Успел повернуть обратно? Не то надежда, ни то оправдание своему бегству назад, промелькнуло мыслью, и позволило ускориться. Что-то больно ужалило в ступню совсем близко от окопа. Василий поджал ногу и так допрыгал до спасительной глубины. Перевалился вниз. Попробовал встать, не получилось. Попали, *цензура*!
Здесь, тяжело дыша, притулились к брустверу несколько человек. Вяло и осторожно они отстреливались в туман.
— Скоро ракета должна быть! – успокоительно произнёс морской пехотинец.
— Какая? – ничего уже не понимая, спросил Василий.
— На конец войнухи, – пояснил тот. — Красная была по сценарию, вроде.
— Там же танки прут!!!
— Какие нахрен танки? У немчиков бронетранспортёры были только…
— Я танки видел, — заупрямился Василий. – Ты Лёху не видел?
Ответить морпех не успел. Схватился, обжал горло, сдерживая хлынувшую кровь, брызнул себе и Василию на одежду и лицо, повалился в сторону.
Васька, стал вдруг беспомощно жалким. Именно так, неожиданно и ясно почувствовал он себя. Прикусил в отчаянии губу. Больно так закусил, чтобы очнуться от наваждения.
Сейчас появиться комбат, сержант этот пришлый, а главное, Лёха. И как-то, всё ещё может образоваться, отлечь…
Никого вокруг! Только эти что, рядом… И немецкий крик всё ближе, всё сильней… Показался первый танк.
Рука скользнула по ремню вниз. Нож.
Нож!
Грубая поделка, реплика чёрного ножа разведки. Купил как-то у коллеги по маразму. Вспомнил, его слова:
«- Лезвие тонкое, тупое. Бутафория. Ну, так, колбаску порезать только»…
Потянул за клапан, потом, за ручку. Больше ничего нет.
Немец идёт открыто и уже не падает под холостым выстрелом. Он его теперь не замечает уже, отказывается признавать игру…
Вот только ребят, это совсем не смущает. Дёргают затворы и жмут бесполезные курки. И падают…
Я схожу с ума? – при этой мысли, Василий только сжал деревянную рукоятку крепче. Кто-то прыгнул к нему сверху. Каска немецкая и лицо не наше, не знакомое. У реконструкторов таких лиц не бывает. Не понимая отчего всё так, и почему смог взмахнуть первым, успел на мгновение раньше противника, Василий с силой и страхом ударил. Лезвие прогнулось в дугу, и упорствуя, словно в замешательстве, допустило быструю паузу. Василий вжал чуть крепче и нож наполовину утонул в груди, протыкая войлок зеленоватой шинели. Немец зарычал, сжал рукой кисть Василия, но тут же ослабил хватку и смиренно отпустил. Повалился под ноги. Нож переломился на две части. Лезвие так и осталось внутри настоящего немца. Василий перехватил его карабин, и прицелился в бегущего следом. Шмальнул почти в упор, в лицо. Неприятеля откинуло назад. От карабина отдача резкая, взаправдашняя. Попытался встать. Опёр приклад о мёрзлую по-зимнему твердь. Сделал шаг. Больно, *цензура*! Лучше прыгать. Передёрнул затвор. Нерв в ноге отдавал сердечным импульсом.
Вон там, должна была остаться зона зрителей, определил место положение Василий. На людей вокруг, он почему-то перестал обращать внимание. Теперь казалось всё это не важным, не настоящим…
Прыжок, второй. Что-то больно шлёпнуло по второй ноге. Опираясь на карабин, медленно опустился в перемешанную с землёй серую копоть. Будто, спасительный холод мог укрыть и чем-то помочь, потянулся вперёд руками, схватил грязный снег, сжал в мокрый комок и потерял сознание.

— Товарищ капитан, посмотрите сами! – Старлей развернулся в полоборота, пропуская командира к стереотрубе.
Капитан прильнул к окулярам. Плечи его шинели, немного подались вверх. Покрутил резкость. Посмотрел вдаль. В низину.
— Так я у тебя, Сидоренко, в последний раз спрашиваю, что там ещё за клоуны образовались!?
— Не могу знать! – старшина, будь они не на передовой, вытянулся бы по струнке в стойку смирно, но сейчас, лишь пригнулся, опасаясь шальной пули, и потеребил натянутый ремешок каски. – Не было их тут! Мы же ещё позавчера те позиции оставили.
— А теперь в них… не понять кто.
— Появились внезапно из тумана этого…
— На штрафников похожи, если приглядеться, — робко ответил старлей, перебивая старшину. – Только при погонах.
— Почему так?
— Ну, сброд какой-то, товарищ капитан! В шинелях ни одного, кто по-летнему в гимнастёрках, кто в стёганках. Моряки вон, какие-то…а там, видите, вроде как кубанцы. Откуда здесь моряки и кубанцы? Почему половина в пилотках? Сейчас не сорок первый. Третий год воюем, товарищ командир. Такого безобразия давно не видел. Мы на марше когда были, да и здесь, на передовой в шинелях все.
— Да, непонятно кто. Уравнение. – Буркнул капитан.
— А воевали то как… — причитал старлей, — с полсотни бойцов их было, и не убили же никого вроде. Пушка была, пулемёты. И что? В мясо все! Ну, ладно, в мясо, это же понятно! Но по немцам ни разу почти не попали.
— Одно хорошо, нам временем помогли. Развязали руки для миномётчиков, – вступился капитан.
— Ну, откинули мы гада. Да, товарищ капитан. Надолго ли, не знаю. Ну, хоть в этом нам помогли, живой стеной стояли. А?
Капитан отстранился, аккуратно отошёл в сторону, опасаясь снайперов с той стороны. В сопровождении старлея двинулся к блиндажу. Старшина остался на позиции.
— Надо бы отправить туда вниз группу, пока затишье. Раненых подобрать, заодно, осмотреть всё поближе.
— Кого отрядить?
— Пойдёшь сам. Возьми с десяток бойцов.
Старлей на секунду притормозил.
— Так точно.
— Действуй, Шилагин, действуй. Осторожней будь. Отсюда мы вас прикроем, если что.

Пока немец не очухался, перенесли двух тяжелораненых на высоту. Больше в живых никого. Собрали вещь-мешки и пулемёты. Работали быстро.
— Хороший момент выбрали, пока немец не очухался, – рапортовал Шилагин, комбату.
— Хороший. А по существу, ротный?
— Так это… — начал было старлей.
— Да ты, шинель то, сними. Тепло здесь. Садись вот, – капитан указал на бревно, служившее вместо табуретки.
— Странно там всё, товарищ комбат. Форма странная.
— Странная?
— Материл не тот. Факутра у гимнастёрок худая, но у всех подворотнички.
— Подворотнички? – капитан вскинул с удивлением бровь.
— Так точно. И медальоны смертельные у всех почти. Всё как по приказу с медальонами то…. А по раненым плохо. Один того, отошёл уже. У второго, обе ноги перебиты, много крови потерял, но подлатают наверно… Мелит чушь несусветную.
— Что за чушь?
— Да, про девятку какую-то. Позывной что ли… Не знаю. Осмотрели его, на груди татуировка красивая. Русалка. Наколота, очень чётко и разноцветно. Никогда не видел такого. А на плече другая татуировка: «ДНБ, Санкт-Петербург. 1991-1993», Представляете?
Капитан, будто и не слышал Шилагина. Посмотрел куда-то вверх, в бревенчатый потолок блиндажа, и полез за портсигаром.
— Ещё вот что, в кармане у него нашли, смотрите.
— Что это?
— Передающее устройство какое-то. Вон, видите, кнопка. Если нажать, там картинка загорается, и цифры.
— Может, шифр какой?
— Может… Только больше, на номерной замок от сейфа напоминает.
— На сейф не похоже, – покачал головой капитан. — Слишком маленький и лёгкий. И надпись не наша. По-немецки что ли? Ну-ка, прочитай, что.
— Сам-сунг, — протянул непривычный слог старший лейтенант.
— Беда прямо какая-то!
— Это ещё не беда! У них в мешках и не такое добро лежит. Ещё и документы. Паспорта.
— Какие?
— Да, показать страшно, товарищ капитан.
— Говори, Шилагин.
— Российской Федерации.
— В смысле? РСФСР, что ли?
— Нет, Российской Федерации. Ещё водительские права. Написано по-нашему, но не наши, это точно. И года из будущего.
— Ну-ка, покаж!
Старлей протянул стопку документов.
— А эти вот из Латвии. Латвийская Республика. Флаг и герб буржуазные.
— Да, и на российских, так сказать, герб царский… Ты вот что, старлей. Документы эти видел кто?
— Нет, только я. Сумки, я только смотрел. Там кошельки ещё и деньги. Всё не наше…
— Слушай старлей, такими вещами не шутят же, согласен?
— Ну…
— Мы этого придурка, кто выжил в Особый отдел передадим, там из него что нужно, вытянут.
— Вот только…- Шилагин помедлил.
— Что только?
Ротный внимательно посмотрел на капитана широко открытыми, чёрными как смоль глазами.
— Что, только, Шилагин?
— С нами то что, будет?
— В смысле?
— Ну, то что не наши люди это, понятно и так. Если по документам, то абсурд получается. Так? Ну, я имею ввиду, что нет смысла немцам такое устраивать. Значит, они и правда, того, могут быть…
— Что значит, того?
— Ну, из будущего. – Шилагин понизил голос.
— Ну… чушь конечно, ну допустим.
— А значит, мы не нужное узнали. Свидетелями ненужному стали, товарищ командир. Понимаете?
Руки у капитана слегка подрагивали. Покрутив колёсико зажигалки сделанной из гильзы, он всё-таки добился пламени для папироски.
— Сам то, что этот малохольный говорил?
— Про девятку говорил…
— И всё?
— Ещё, кое-что… Вы это, товарищ капитан, дайте и мне что ли…
Капитан позволил Шилагину собраться духом, пока вновь доставал из кармана штанов портсигар.
— Говорит, они просто играли в войну.
— Как это, играли? – не понял батальонный.
— Не взаправду, понарошку стреляли.
— Не понимаю, Серёга. Это как?
— Для зрителей. Представление это у них было такое. Играли в историю. Ну, нам как бы подражали.
— Что это за шуточки то, а старлей?
— Никак нет, товарищ капитан. Я пулемёты их осмотрел. Там внутри, у всех шпиля стоит. Заглушка. Холостым, пожалуйста, а боевым ствол разорвёт к чёрту. Потому и немцев не убивали. Двоих только. Но то, ножом и из трофейного.
Капитан медленно встал, зашагал по узкому блиндажу.

26.09.2014

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *