Озверевшая память

Озверевшая память

Рассказ посвящен конспирологической теории, что Советский Союз, до Юрия Гагарина посылал в космос других испытателей, но им была уготована миссия камикадзе, назад летчики вернуться не могли, но их радиопереговоры с Землей слышали отдельные радиолюбители по всему Миру. Об одном таком прерванном полёте, этот рассказ. Космолётчик провалившись в дыру во времени, попадает на Землю спустя много десятилетий, и оказывается в родной деревне. На порушенных дворах и выгнивших заборах властвуют девяностые.  Также, рекомендую перед чтением, послушать песню «Я-Ха и Уроды» — Новосибирская.

По жизни путает то чёрт, то ангел. Что до ангела, то скажу вернее, — ведёт и тащит вон из передряг. Вот только не могу взять в толк, куда и зачем. Скажете, нет его, ангела? А я точно знаю, есть. Довелось увидеть. Перо не ухватил, показать не могу, доказать нечем. Впрочем… Но это, после.

Утром выдвинулся из Родины Малой. У каждого, свой край, а мой, в недалёкой Вологодчине. Покинул деревушку. Не узнать тут почти ничего и люди поменялись. Не быстро, не отвратимо сгинули в истории временных лет. Страшно здесь нынче. И я на долго не задержался. Да и нельзя тут на долго. Места знакомые, но изменилось за шестьдесят годин почти всё. Зашёл на прощание в церквушку. Поставил свечку в дальнем пределе, и скромно откланялся. Тут, никого почти.  Поклонился издалека.

За окраиной, на выселках, последний дом-хозяйство. Заимка. Он и тогда уже старым был, полупокинутым, полуживым. Казалось, таким и остался. Не изменился в этом мире, пожалуй, только он, хуторок этот.

Когда летишь долго, или как сейчас по пути, на своих двоих, то много думаешь. Так быстрее минуты коротать. Но я устал. И сваленное, быть может грозой дерево у дороги, с обугленными корнями и обглоданными топорами ветвями, получилось весьма кстати. Присел на ствол. Неудачно. Понял это, когда почувствовал муравьев на теле. Незаметно, как болезнь какая под кожу, взобрались они по мне, и нашли лазейки под одежду. Не хватало ещё их. Комары отсосали бы за вечер крови, с литр. Спасала толстая куртка и штаны. На руках перчатки, на голове, защитная сеть. С этим делом мне повезло. Нашёл в сторожке. Домик я этот уже далеко за деревней нашей встретил. Внутри никого. И только одежда, да утварь. Безлюдно здесь. Хозяева подевались куда не понятно. Оставил записку, поблагодарил за то, что взял. Вроде, и не украл, раз объявил о приходе своем. Подписался настоящим именем, а фамилию не поставил. Зашагал прочь. Вскоре, после домика того, отклонился от основной дороги, и к вечеру, ушёл километров на тридцать или больше. Ноги гудели. Хорошо, без мозолей. Эта мягкая городская обувь, названая кроссовками, — удобная, и ерунда, что ступня не дышит-потеет от нехватки воздуха. В кирзовом сапоге тоже сопреет, знай, портянки перематывай да меняй, дабы ход свой сохранить, не натереть важных мест.

Никому этот путь сегодня не нужен, кроме меня. Ни души-человека по просеке, ни повозки, ничего! Встретил пугливых лосей. Почуяли меня и дали в сечь. Чужая колея. Не туда, ни сюда. Ошибся с поворотом. И как-так? За больше чем полвека, новые пути, даже тут, в лесной глуши открылись.

Развести бы костерок. С погодой везёт, лес сухой. И спички в кармане. Не замерзнешь и не поспишь. За огнём дежурить некого оставить. Да и где тут лечь, на земле подконтрольной муравьям? Солнце зашло, чего не спите? День с ночью перепутали. Не знал, что у них такое бывает. Потревожил их видать. Плохо дело. Распрощался с мурашами. Потянул руки, расправился. Может, ещё повезёт выйти на грунтовку, до полной темноты. Там, спокойнее. Пистолет, на всякий случай, переложил из сидора в карман. Оставил на предохранителе. Так в ночном лесу спокойнее. Эх бы костерок! Но вышло по-другому. Проплутал до сумерек, и нате! К заимке утренней вышел. Выходит, по кругу блудил. А кто вёл, как ни чёрт? Но он, проказник мелкий. Шкодливый, но безвредный, даром, что свой. Это если по полному расчёту взять. Ангел же, напротив, ироничный мой защитник. Если уж бережёт, то по-крупному. На мелочи не разменивается. Через годы, через расстояния. Это как раз тот случай.

Первый раз на фронте от беды отвёл. И что про войну сейчас вспомнил? Лес, ночь, пистолет в кармане, сидор за спиной, ноги мокрые. Впрочем, моя война была другой. В воздухе. И не долгой. Но лес живой-ночной, с шорохами, случайным треском сучьев, кабаньей вонью, разговаривал на языке своих обстоятельств. И я учуял то состояние, что гуляло тогда нервами у суровых ночных партизан в здешних краях. Натерпелись они с лихвой. Прошёл ещё немного вперёд. Скоро и вовсе ничего не углядишь. На ангела, да чёрта вся надежда. И чего, с утра у икон не попросил ничего?

Не пристало партийному коммунисту в церкви поклоны отвешивать. Только я так считаю, строительство справедливого общества, не противоречит наличию во Вселенной духовных сил. Вот и поверил бы, не столкнись прежде воочию. Не с Богом пусть, хотя, кто его точно знает, с кем? Знаю одно, чтобы увидели они тебя, лучше поближе стать. На околоземной орбите например.

Но сейчас, я на орбите Малой своей Родины. Стою в окрестностях.  Где утром одолжился важным. А в домике, между прочим, свет. Вернулись люди. Скромно чадит лампа. Как давно, в годы моего довоенного детства, горела за окнами родного дома. Электричество, так сюда не дотянули, или экономит хозяин?

Вот и узнаю. Делать нечего. Запрошу посадку и ночлег. Собак во дворе нет и конуры тоже. Редко тут хозяин бывает, по всему видать. Вот и животинку не заводит. Народ у нас всегда был простой, но с понятием. В ночь никто никого не выгонит, и воды подаст. Пустят надеюсь. А я за хозяев помолюсь. И ангелу ироничному и чёрту шалуну. Они, как понимаю, действуют в паре. По-другому и быть не может. Жизнь, тому свидетель, исполнитель и следователь.

Промокшими от вечерней сырости кроссовками, зашлёпал к двери. Захлюпали ноги. Собрал пальцы в кулак и постучал по оконному стеклу. На той стороне, движение. Переместился кто-то в бликах тусклого света. Ничего не спросил, прислушался. Я постучал ещё.

— Кто? – голос встревоженный, женский. Не слишком молодой, но не стариковский.

— Алексей, я вам записку сегодня утром оставлял. Благодарил за вещи… — честно ответил я.

Там, пауза. Потом:

— Чего вернулся, совесть заела? Иди. Тряпья этого хватает, дарю.

— Да, не. Заблукал я. Пустите на ночь.

— Охо! Так ты, в деревню иди. Тут рядом совсем. Там на постой просись.

— Не далеко, — согласился я, — но темь какая. И трудно мне. Плохо.

Опять пауза.

— А ты кто вообще, Алексей? Откуда тут взялся? Из Кириллова, что ли?

Городок этот, наш областной. Ни мал, не велик. Хотя, не знаю, как сейчас. Монастырь там.

— Трутник, поди? – добавил голос, с сомнением.

— Нет, я из космоса прилетел. Космонавт-испытатель.

Сказал, как есть, в ответ, тень отступила вглубь.

— Иди, куда шёл! Психов тут не хватало! – встревожилась, всполошилась моим словам. Но других голосов нет. Одна там женщина, понять тревогу можно.

— Шучу я. Сил на юмор хватило, ещё. Пусти хозяйка. Ну, куда я пойду в темень такую. В космосе и то, светлее.

— Это от чего, там светлей? Звёзд и тут полно. Голову подними.

— Там облаков нет, и ещё, от самой Земли свет, которого здесь никто не замечает. – Я опять сказал правду, и отступил обречённо на шаг назад.  Но дверь, неожиданно скрипнула.

— Ладно шутник, входи. Только имей ввиду, у меня тут нож и колун. Будешь лезть, прикончу.

— Да куда же лезть, ещё? Устал я. Очень устал. Спасибо.

— Господи, помилуй! – шепнула она про себя, когда я прошёл в дом мимо. Щёлкнула засовом.

— Садись, поешь.

На столе, где лампа, знакомый мне с утра самовар. Лежит в тряпку обёрнутый кирпич хлеба, маслёнка, парочка помидор. В печи дотлевают угли. Тепло. Я не стал возражать. Сел на стул. Тот, приветливо скрипнул.

— Давай уже, ешь и спать иди. Некуда тебя положить. Сходишь в сарай, я лампу дам. Там ватники какие-то. Принесёшь, на пол расстелешь.

— Хорошо.

— Я гостей вообще, не принимаю и лишних диванов не держу.

— Мне, главное, без муравьёв, и без сырости ночной. Так что, рад.

— Ну, и пусть. Космонавт! Ишь, ты. Чего забрёл сюда-то? Да ты, не стесняйся, ешь. Кружку на, вон, возьми.

Ей, лет тридцать пять, моложе меня конечно. Тёмные волосы, слегка полновата. Симпатична, но растрёпана. Оно и понятно, ко сну готовилась.

— Бесстрашная ты. Без мужика, и открыла, — ответил, наливая из краника кипяток.

— Ну, ну! Ты это, не думай даже.

— Я и не думаю. В космос таких отправлять надо.

— Все там будем, в своё время. Тебя как зовут то?

— Алексей, я же сказал.

— А, ну да. Меня, — Лена. И повезло тебе, что я приехала. Редко я тут. На выходных, и то не всегда. Избу продать нужно, а запустишь, вовсе сгниёт. Никому дом этот не нужен.

— Во как? А живешь то где?

— В Вологде-где. В доме, где лесной палисад.

— Ну, ладно. – я пригубил чай. Вкус необычный. – С травами?

— Что с травами?

— Чай, говорю, на травах? Вкус такой…

— Почему. Индийский байховый.

Я хмыкнул. Индийский чай пьёте запросто. Мы грузинскому всегда рады были. Я взял предложенный помидор и хлеб.

— Хорошо. И помидор с хлебом, тоже хорошо. Ни ел такого, почти шестьдесят лет. – хотелось придать голосу шутливости, но вышло серьёзно. По-настоящему.

— Вот как, — тем ни менее, чуть расслабилась и ухмыльнулась она, — больше чем жил. Сколько лет вам, Алексей.

— Это, как теперь посмотреть, — промямлил сквозь набитый рот я. Обратил, что на сей раз, она обратилась на «вы». Значит, социальная связь получается. Звериной опасности не чувствует от меня. Уже хорошо.

— А какие варианты?

— В октябре пятьдесят седьмого, было тридцать девять. В зеркало посмотреть, столько и осталось.

Одного дня, проведённого в Никольском Торжке, хватило понять, что или Страна моя действительно кончилась, и живём теперь в некоей пародии царизма, но без царя, или мир этот выдуман на корню, фантастом-альтернативщиком. Вот только, мир то был реальным, и от этого не отвертеться. Подписки о неразглашении и присягу я давал совсем другой Державе. Стоит ли сейчас, на родной всё-таки земле Вологодчины, в километрах от мест, где вырос, врать и скрывать истину? Я не мог молчать. Молчать, становилось трудней. Днём, впрочем, были разговоры. Короткий диалог с библиотекарем, когда пришёл почитать что твориться в этом сумасшедшем мире.

— Шутите, всё Алексей. Мне вот, не до шуток. И в городе то, не всё в порядке, а тут, вы. Среди ночи, со странными заявлениями. Не пойми кто…

— И что, в городе?

— А вам то… — она смолкла, понимая, что грубости не заслужил, — извините. В городе, начальник опупел. Долг повесил. Пистолет бы мне, замочила бы гада.

Я машинально провёл рукой по куртке. Она заметила это движение.

— Так, вы, всё-таки кто? – и опять нотки тревоги.

— Ну, вы не верите же мне. Как и я вам, впрочем.

— Это как?

— Ну, что убить способны.

— А.. Ну, это… А как быть? В полицию идти разве? Так меня же и обвинят во всём. Бухгалтерия на мне вся. А он, сволочь, понимаете?

— В полицию, — попробовал я нехорошее слово на вкус.

— Не, в полицию я боюсь. Может, обойдётся? Вологда и не такое терпела. Откат, например. А, что скажете?

— Не знаю. У вас тут советы трудно давать. Полиция теперь. Изменилось всё. Я и поверить не могу до конца.

— Да, что изменилось то? Что вы несёте, космонавт хренов!

— Так всё-таки, поверили, что космонавт? – попытался утихомирить я.

Она махнула рукой. Отвернулась к окну. Заплакала.

— Я правду говорю. Космическая программа. Запуски. Суборбитальные ракеты, для точности наведения. Задания. Всё секретно. Я расскажу, Лена. Баллистика, штука сложная. И кого на управление посадить? Нас команда. Отряд, вернее. Отряд номер ноль. Теперь, в прошлом всё. Тебе вот, трудно. Не знаешь, как с начальником быть, а мне каково думаешь? Я без всего остался. Ну, почти без всего. Страна исчезла, всё прахом. Может, мне лучше там остаться было. Не знаю. – я уже проглотил небогатую закуску к чаю, но слова выдавались также трудно. Вязли в отчаянии, которое вновь нахлынуло изнутри.

— Я не понимаю. Не понимаю, — прошептала Лена.

А чего понимать тут. Я начал рассказ. Расслабился от усталости и чудес.

Богом должно быть тошно. Воротить станет от вех этих кульбитов хаоса и упорядоченной унылости долгих процессов. Так ли серьезен Он, или иногда позволяет себе развлечься? Наверное, странно слушать такое от человека прикладной науки, пусть даже военной.

И пусть вас терзают вопросы о Его существовании, инопланетян, и перемещениях во времени. Вы не находите нужных предметов и фактов, не щупаете их в руках? Так всем и не дано. На ваши сомнения, я криво ухмыльнусь, рукой потеребив щетину, давно не скобленой бороды.

Нужен личный опыт, свои огонь, вода и медные трубы. Ну, если не трубы медные, то организованные из сложных сплавов ракеты.

Перестать боятся, означает принять хорошую прививку. Вначале, тебя проколят курсом непонятной химии, настроят телесный и мозговой ритмы, до состояния смазанной маслом машины, с заменёнными фильтрами, сальниками и прочей нужной всячины. Погоняют в центрифугах, повыжимают пот и здоровье на тренажёрах. Потом клятвы о неразглашении и верности Родине, подписки и соглашения. Я давал их много и до сего дня ни нарушил ни одной.

Связь с центром управления. Надёжный модуль посадки. Его отстрелить следовало на обратном пути. Полёт тайный. Ни в газетах, ни по радио, ни по телевидению. Говорили, я в космосе первый. Первый, после Бога. И только самим фактом этого выхода, достоин звезды Героя. Я согласился. Интервью записывали на плёнку. Улыбки, волнения, последние слова на Земле. Старт тоже отсняли. Полигон под Новосибирском. Следом, уйдут другие. Будет опыт, первые знания чего там и как. И этот рёв, гнёт, полёт. Синева, и неожиданные звёзды. Тут они, чуть ближе, чуть ярче. Здесь тишина. Никаких звуков. Звёздочки проплывают мимо. Вначале в одну сторону, затем в другую, в обратную. Полёт нормальный. Рядом конверт с секретным кодом, на случай, если придется идти на ручное управление. Но ракета идёт по графику. Так сообщают по связи.  Только становится жарко. За иллюминатором холод, а тут, внутри, пекло почти. В какой-то момент, заработало охлаждение, и температура схлынула. По команде отстрелил посадочный модуль. Ракета унеслась дальше и вошла в атмосферу на нечеловеческих скоростях. Туда, где Тихий океан, где никто не увидит. А если засекут, то уже не обнаружат никогда. И вот этот модуль, и орбитальная тишина.

Связь.

— Алёша, давай динамик.

Эта часть эксперимента удивительнее всех. Щёлкнул тумблером.

— Есть динамик.

Звука не слышно, но он есть. Идёт не дальше объёмных и наполненных воздухом стенок колонки. Там музыка. Там Бах, Шопен, и наш советский гимн. За стенками один импульс. Музыку отправляли не просто так. Есть ли тут кто? Вот и последняя, за гранями техники и даже метафизики сторона моего полёта. Пробуем выти на контакт. Увидят ли тут меня? Но важнее ни это. Главнее, другое, — узреть самому. Основания к тому, уверяли на Земле, были.

Тишина. Я повис. С одной стороны, близкая ослепительная Земля, океаны воды. С другой, Луна. И на душе, вдруг стало тихо. Спокойно. Там внизу, пустыня, караван, оазис. Расстояния между, в сотни километров, но могу различить все детали, до уздечек на конях. А вон, другая сторона, — пляж, люди купаются. Большой город. Вывески на стенах. Никчёмная тут реклама. Или вот, домик, в деревне. Это мой Торжок Никольский! Тракторы на полях. Как такое возможно? Может, и есть это контакт? Ответка от тех, с кем на иной волне связь не выйдет. А как ещё, говорить с Богом? Инопланетянам тут делать нечего. Свои планеты у них. Ах, если бы…

— Алёша, почему на связь не выходишь? Что случилось? Алёша, приём… —  защёлкало радио.

— Приём. Работа в предусмотренном режиме. На связи. Вот только…

— Что там у тебя? Три часа никаких сигналов.

— Виноват. Видения.

— Какие видения? Что видишь, Алексей?

— Города. Деревню свою. Море…

— Проверь, уровень кислорода… — связь уплыла куда-то в сторону, и затихла, будто волна на прибое. И всплыла вновь,  — Алёша. Ты жив там?

— Я жив.

— Хреновы дела. Почему время потянул? Теперь назад как спустить? Горючки не хватит.

И отчего я спокоен так? Хотел спросить, и смолк. Смирился сразу, безропотно. Вернуться, не так уж и важно. Тут, на орбите, благо-дать!

— Алёша, подключай систему «климат».

Ни страха, ни упрёков. Тут им нет места, тут другие законы, правила короткой жизни. Казалось, короткой.

Сердце снижало ритм. «Климат», о нём инструктировали не так долго. На тот случай, если всё пойдёт ни так.  Запускалась система хомобиоза. Триста суток ни смерти, ни жизни, ни яви, ни нави. Полусон, полу…, кто его знает, чего ещё…

— Зачем тебе пистолет, Алёша? – я услышал Его, по какой-то другой связи. Потусторонней. Оглянулся и увидел ангела. В динамике, в это время играл может Бах, может Шопен,  не исключено, советский гимн.

— Ты помнишь, свой дом. – Ни то, вопрос, ни то утверждение. Ангел был… тонкий.

Я плохо помню, почему, так. Почему, именно это слово и определение, пришло ко мне. Ни святой, ни красивый, ни сильный, или могучий, а именно, — тонкий. Хотя, был ли он таковым, утверждать теперь не осмелюсь. Последнее, что знаю, я ответил ему:

— Здравствуйте.

— Передай там, привет, — ответил он.

Звёзды позвали и кинули.

Кончилась Вечность, а дальше, лес. Открыл глаза. Саркофаг мой иллюминатором вверх. Голубое небо, и кроны деревьев под ним. Будто, и не было ничего. Как вернулся? Куда делся ангел? Остался дослушать космическую музыку?

Меня должны были снять. За год или раньше рассчитать операцию. Но приём вышел бы совершенно другим. Нажал рычаг. Открыл заглушку. Радиосвязь умолкла когда-то давно. Батарейки сели. Необитаемый лес вокруг. Что за планета? Подумал, что Земля. В принципе, какая ещё. Потянулся наружу. Позвал.

— Ангел, ты тут?

Он не ответил. Огляделся. В траве заблестело стекло. Пустая бутылка. Этикетка выцвела. Спирт «Рояль». Не помню, чтоб такое…

После космоса, предполагали, что всё тело болит, и от долгого полёта, атрофируются мышцы. Не мой случай. Будто и правда, тридцать минут всего был. Где-то в стороне слышалось противное гудение рамы. Пошёл осторожно на звук и вышел на лесопилку.

Почему, ироничный ангел, приземлил, именно тут?  А где, ещё? Где родился, там и пригодился.

— Братки, куда попал? – спросил у рабочих. Выглядели они немного странно, как и всё вокруг.

— А сам откуда? С луны что ли упал? – ухмыльнулся стоящий при делах парень. В руке он держал длинный конец доски.

— А часто у вас тут, так, чтобы с Луны?

Он отчего-то расхохотался.

— Никольский Торжок.

— Вологодская область? Не может такого быть!

— Оно самое! – заверил парень.

— А год какой?

— На-ка вот, опохмелись, — парень показал на столик в стороне.

Только это не помогло. Я отставил бутылку в сторону. На стене календарь. 2017 год. Глоток обжёг внутренности.

Я помню свою деревню. Помню каждый куст, пацанов, девок и даже последний школьный день, и как отправлялся поступать в лётку. Брать не хотели, но даже у нас в деревне была ячейка осоавиахима. Помогло это, и личная напористость. Только то уже другая история. А сейчас, я шёл по совершенно другой стране, другой деревне и в глаза мне смотрели незнакомые, другие люди.

И дома нашего нет. В место него, новый. Никто не помнит семью нашу по фамилии. Никто ничего не знает.

— Я батюшка, Ледовский, Алексей.  – может, в метриках кто где?

— Нет метриков. Ты сын мой, свечку лучше поставь, помолись…

В тупую прошлялся по улочкам, оглядывая дома сходил на озеро. На лесопилке, подарили  засаленные штаны и рубаху. Ещё, отдали старый армейский рюкзак с карманом на пуговице. Я затянул его лямками на узел. Знаю как. Скинул тапочки, и сунул ноги в мягкую, но изношенную обувь.

— Не кроссовки, — красота! – смеялся мне парень. – Иди, давай, лунатик!

Я и пошёл. Так до церквушки и добрёл. Потом уже, по домам. Кто может, что помнит. Был на «Почте России». Пробовал заказать разговор с Новосибирском, по нужному номеру.

— Не можем соединить. Нет такого номера. – объясняла  мне упрямому, почтальон. И вообще, пора бы мобильник уже заиметь. Не обязана вам служебный давать.

— А Ледовские в деревне то, живут?

— Ледовские, переехали как. Как же, помню. Мама рассказывала. То, ещё при Хрущёве же.

— А куда?

— Не знамо. Может, в Вологду, может, в Кириллов, может куда ещё. Вы ты вот, из Новосибирска самого…

И зачем ты меня, так, ангел? Спрашивал. Ответа не поступало. Никого! Ни братьев, ни родителей! Как же так? Вот только недавно были люди, судьбы, мечты. Влюблялись, жили, на работу ходили. Морды друг другу чистили. И нет ничего. Место осталось, а те уж далече. И потомки не помнят предков своих.

Уснул я на берегу. Дедок, ловил подлещика, и оставив снасти, хорохорился с костерком.

— Бог в помощь, дедуля.

— И тебе сынок.

— Посижу тут у тебя?

— Посиди. Ты, кто будешь то?

— Алексей Ледовский. Жил тут когда-то.

— Ледовский? Подишь ты! – удивился дед. – А похож! Нет, и точно похож! Ты это как так?

— Да вот так, как-то. А откуда знаешь?

— А школу в каком году заканчивал?

— В тридцать пятом.

— Ну, точно! Я же вас помню! Пацанёнком был, а вы тогда от нас уехали. Жили в доме тридцать пять, а?

— Так! – обрадовался я. – А вы, то?

— А что, я? Я тут всю жизнь. И до войны и после, и вот сейчас…  А ты, не призрак случаем? Так сохранился…

— Не знаю сам. Летал вот долго. Там, — время по-другому идёт. Циолковский ещё…

— А, ну да. Ладно, ты это, давай, следи тут, а я снасти проверю. Ушицы сделаем вечерком. Надолго к нам?

— Завтра уйду.

На утро, зашёл ещё в церковь, и направил стопы проч. Вот, далеко не ушёл только.

Ленка слушала рассказ молча.

— Нет, ты правда чеканутый! Может тебя, кот этот прислал, а?

— Какой ещё, кот?

— Известно какой. Пётр Николаевич. Директор наш. И фамилию как складно приплёл! Ледовский он, скажите пожалуйста!

— А что, такого?

— А то, будто не знаешь, что Ледовская Ленка, это я. Только, в девичестве. Теперь, Сердоболева.

— Э… А, кто отец твой, кто мать?

— Умерли. Давно. Не хочу об этом.

Пожала плечами.

— Ну, как же это…

— Маму ты всё равно знать не можешь. Отец, Александр Ледовский, может и…

— Сашка? – перебил я. – Братишка! Как он?

Неужели, отыскал таки…

— Умер он, говорю. Пять лет назад. Напился и замёрз на снегу. Не дошёл на костылях до квартиры своей.

— Это как? – сглотнул я.

— А так и умер. Инсульт у него случился, из-за этого дела. Года три мучился. Потом, плюнул, развязался. Запил вновь. Гори трава, говорит. И так умер. И у меня детей нет. Не может быть. Работала по разным местам, теперь вот, бухгалтером у Кота. А ты, значит, не врёшь если, дядя мне двоюродный. Вот только, по возрасту не сказать.

— Там, — я показал на чёрное небо в окне, — время по-другому идёт.

— Жаль, что дядя. Космонавтов у меня ещё не было. А так, нельзя. Родственники.

Наверно, покраснел от таких слов я. Благо, лампа не позволяла различить этих тонкостей.

— Жаль, – кивнул я. — Выпить у тебя нет, случайно?

— Там, в сумке посмотри. Колбасу тоже вытаскивай.

В сумке нашлось много чего, и перед тем, как провалиться в глубокую, но не такую долгую как в космосе спячку, много чего было съедено и выпито.

Память подводила утром. Кивал, помню, на расспросы, зачем в Москву. Говорил ей, что за медалью Героя ехать нужно.

Лена отговаривала. Уверяла, что не выпустят никуда, а прежде, надо к журналистам и на телевидение.

Потом, про пистолет расспрашивала. Отвечал ей не охотно, мол, что выдали на всякий случай. Ну, если контакт установлю, но что-то не так пойдёт…

Я рад был, что в мире этом, всё-таки кому-то могу быть нужным. Что не превращусь в бездомного опустившегося бедолагу-пьяницу. А по рассказам Ленки, многие теперь прошли этот путь.

И вот, утро. Ленки нет. На столе записка.

«Дядя Лёша, спасибо вам! Уехала в Вологду. За пистолет не волнуйтесь. Время прошло, с вас за него не спросят. В рюкзаке деньги. Хватит на первое время. Лена»

Вот же! Что-ж ты удумала, а? Вспомнил про рассказ о Коте. Это не особый кот, не учёный. По дубу на златой цепи не ходит. Носит такую на шее, а ходит иногда в храм грехи замаливать. Чаще, в ресторанах сидит. Торгует, чем может, кого-то в городе финансирует.

В рюкзаке действительно двадцать тысяч мудрёных рублей, казначейства России, билет банка её. А «ТТ», моего нигде нет.

Но, и далеко ведь, не ушла.

Выскочил наружу. Следы автомобильных шин. И как автомобиль вчера не углядел? Прятала его в амбаре, куда не заглядывал.

Бегом в деревню. Там уже, всё по наглому. За деньги, и разговор другой.

— Куда тебя брат?

— В Вологду.

— Э, как! Три тысячи будет.

— На вот, — я протянул требуемое.

— Ладно. Деньги хорошие. А там, куда?

— Дом там один. Лесной палисад вокруг.

— Ну, ты шутник.

— К церкви там значит.

— К какой?

— К большой самой. – Шепнул будто в ухо, озорной голос. Значит, и Лукавый тут, ни подевался никуда.

— Ты это, только побыстрее, давай!

— Я тебе что, космонавт-убийца какой, — возмутился шофёр, парень, лет двадцати пяти.

— Держи. – достал ему ещё две бумажки.

Однако ценность. Парень кивнул, и помчал быстрее.

— Ладно, так, от гайцов откупимся, если что.

— Чего ты?

— От полиции говорю. Тысячу им, другую мне за скорость. По-честному всё, ладно?

— Ага. Ладно.

Между рук у парня, аккурат по центру, на штурвале, надпись, «Лада», будто подсказала правильный ответ.

Сунул в мешок руку. Вытянул вчерашнюю бутыль.

— Хочешь?

— Да ты что? — открестился парень.

Ухабистая дорога вилась вперёд, мотала по кочкам. В космосе никого не объедешь. Там всё ни так. Но кочек своих хватает с лихвой.

После фронта, я летал в звеньях и по одиночке. Ни разу не угробил испытательных птиц. Понятное дело, внутри они устроены сложнее обезьяны. Внутри провода, схемы, двигатели, топливо-наливные шланги и много прочего. Птицы железные. Крылья не согнёшь, пера не уронишь. Нет их тут. Но и на космической ракете их нет. Обходились без ненужного, но перегрузили нужным. Теперь, всё в прошлом. Как без малого шестьдесят лет непрожитой жизни. До них правда, успел не малое. Авиационное закончил до войны, за год. А грянуло, то сразу рапорт. Прошу отправить. Командир ответил, — рано. Охраняли границу в другой стороне. Всё ждали, нападут япошки. А они своими делами заняты, — сцепились за океан с союзниками. Всё-таки, хорошо, что Земля круглая, — понял я это тогда. Смог от горящей техники и мяса веял по всей планете, расстилался по атмосфере и уходил будто в трубу, далеко на южное полушарие, в небесную рану, которую дырой озоновой прозвали уже после. Не затянется всё.

Потом, Новосибирск. Полигон важный, секретный, неподалёку совсем. И снова, Дальний Восток. Слух был, что в звено эскадрильи к союзникам летать, через океан пошлют, но не тут было. Фронт. Чехословакия, затем дальше, самое логово. Цели наземные. Люфтваффе к тому времени поуныл, это не тридцать девятый и не сорок первый. Ни пилотов, ни керосина. А мы сопровождали ночные бомбардировщики, но случалось и по-другому.

Дотянись-ка до тех лет, попробуй. Невозможно теперь. Разве что, в памяти своей.  Раз, меня всё-таки сбили. Но то на фронте. Время ни мирное, война инцидент списала.

Прилетел он неожиданно и дал очередью в бочину. Не сказать, что умело, потому как подарил возможность отвернуть и зайти с тыла. Пилот, видать, молодой там был, только из школы. Опытных, им повыбивали к тому моменту. Мой новенький Ил, идёт-швыряет, мондражирует по ветру, и в мишень не поймать, то выше, то ниже. Тот, давай, скотина вилять, и я ему так в крыло и залетел. Он в вниз, без крыла, я тоже. Самолёт на части.

— Чёрт! Чёрт! Помоги! – а других молитв не вспомнил тогда.

И вдруг, голос прямо из головы.

— Прыгай давай.

Шторку за себя, ремень отстегнул и вывалился прочь. Высота маленькая, но раскрылся. Упал не слишком удачно, зато на подконтрольной территории. Потом, танковый госпиталь, и хороший хирург. Поставил голову на место. Сотрясение, не то, чтобы её потеря. Память тех минут, постепенно вернули. Вот, про голос, я только никому и никогда не рассказывал. А сейчас, в такси этом вертлявом, узнал его. Он про церковь самую большую нашептал…

— Кстати, спасибо! – подумал я про себя.

— Рано благодаришь, — ответил тот.

Я ожидал, что Вологда моего детства и юности, окажется другой, но не настолько.  Одни вывески, на огромных столбах и таблички на домах. Испоганен город. Кругом фантастические машины, в броских и нескромных цветах. Обтекаемые формы.

— Что за машины такие? Какая марка? – спросил, дабы нарушить молчание. Немного отойти мыслями.

— Как это, какая? Разная. Наших  мало, как видишь. Ты это, лучше поспокойнее сиди. Тут светофоры уже. Гнать не могу.

— Ладно, парень. Не опоздай.

— На свадьбу спешишь?

— Вроде того.

Шалун молчал, притих. Успеть бы…

Церковь ту, я искал в надежде взглядом.  То один, то другой храм появлялся куполами издалека, из-за крыш домов, и исчезал среди них.

Конечно, я помнил его с молодости. Гороховский проспект, кафедральный собор  В честь Рождества Пресвятой Богородицы.

Бордовая «лада» Остановилась в стороне. Ближе нельзя. Выходят люди. Свита человек в десять. Из таких ребят, спецподразделение фронтовое бы делать. Но одеты слишком уж хорошо. Костюмы, рубашки белые, лица угрюмые, серьёзные. Спустились и в сторону. Я было, к ним. И в тот момент, откуда-то из теневой стороны, на паперть, выскочила Ленка. В руках мой «тэ-тэш».

— Ленка! Ленка, стой дура!

Но поздно. Звякнули гильзы по паперти. Тот, что в центре, уже не живой, но ещё не упавший на асфальт. Кот, не иначе. Другие, запоздало, стараются прикрыть, разворачиваются фронтально. Кто-то высматривают по сторонам. В мирное время жили, но не без навыка. Щёлкают пистолеты. Две пули ударяют в толстые церковные врата. Сколько ещё залетает внутрь, неизвестно, но там паника. Кричат и выскакивают наружу. Пение прекращается. Соскакивает с насиженного места инвалид с костылями. Позабыв о шапке с податью, лихо прыгает на одной, потом высвобождает вторую, замаскированную ногу, и бежит прочь, немного прихрамывая. Ему досылается пуля в спину, будто кара Божья за обман. Горластая бабушка оседает прямо в дверях. Белая её праздничная, должно быть кофта пропитана насквозь кровью. Но я стараюсь не смотреть, нет мне дела до них. Потому что, Ленка, единственное и последнее, что оставалось тут, лежит на ступенях, безмолвно. Её, задевают ногой, спотыкаются и падают тоже, потом встают и бегут дальше. Но Ленка не реагирует.

— Лежать, сволочь! Лежать! – кричит мне плечистый и с пистолетом на изготовку. Мои пустые руки высоко вверху, и он не стреляет, а только орёт.

Тронувшаяся было прочь «лада», остановлена несколькими выстрелами, и теперь, позади меня. Подхалтуривший земляк мой, уткнулся бы лицом в руль, но трудно назвать лицом то, что потеряно от смертельного свинцового полёта. Разбита часть затылка и ниже, насквозь.

Я падаю. Сжимаю беспомощно кулаки и плачу. Что мне до убиенного Кота Петра Николаевича? Что до людей тех частью лживых, частью богобоязненных? Что до всего этого мира, с враждебным временем, и позабывшим своё прошлое…

Оставалась Ленка, но теперь это была мёртвая моя, запутавшаяся в диком мире, почти дочь. И я. Я ничем уже не помогу её. И никому тут не нужен. Не вписан я в повороты местного времени. Надо было остаться там, в чернеющем космосе с бесконечным, гимном Советского Союза, Бахом и Шопеном…

Ко мне подходят осторожно.

— Не шевелись, падла! —  голос хриплый, злой.

— Чёрт, чёрт! Верни меня обратно! – заорал я что было сил.

— Потерпи, брат, — голос его был печален. Вряд-ли, он рассчитывал именно на такой финал.

И в миг тот, кончилось будущее. Таяли остатки реальности, вылетали со скоростью ветра за шторкой падающего Ила. И голос, прямо из головы:

— Прыгай давай!

Шторку за себя, ремень отстегнул и вывалился прочь. Высота маленькая, но раскрылся. Упал не слишком удачно, зато на подконтрольной территории. Потом, танковый госпиталь, и хороший хирург. Поставил голову на место. Сотрясение, не то, чтобы её потеря. Восстанавливали память.

Ещё позже, испытательный полигон под Новосибирском.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *